Ничего не осталось. Бонапарт наложил руку на саму Голландию. Англичане – на ее заморские земли. Жители оказались без банков, без оборота, без кораблей, а стало быть, без штанов. Они вздыхали о старых временах. Сначала затаенно. Потом все громче и громче. Наконец, хором заговорили, что прежний штатгальтер не был тираном. Хорошо бы его вернуть и короновать. Вздумали размахивали оранжевыми флагами и страницами конституции. Прямо на ветру.
Ветер же подал им помощь.
На последней трети пути он стал крепчать. Удалось поднять паруса. Шурка сунул палец в воду, потом поднял над головой. С востока.
– С востока! – крикнул он. – Наш родной. Не бойсь, ребята!
Город был уже взбудоражен. По улицам сновали пестро одетые люди с оранжевыми кокардами. Их именовали национальными гвардейцами и уступали дорогу. Повсюду распахивали окна и вывешивали старые флаги. Надо же, не выбросили, берегли в сундуках. Теперь весь центр расцвел ими, как апельсиновыми деревьями. Целые толпы по дороге к ратуше распевали сочиненный наскоро «гимн»:
С Александром Христофоровичем было всего 600 человек. Когда он в их сопровождении явился к главе амстердамских оранжистов нотаблю Карлу Ван Хохендорпу, тот ужаснулся.
– Сколько вы привели? Разве это обеспечит нашу независимость?
Патетический момент. Шурка шагнул к окну. При кликах восторга и трепете развернутых знамен улица текла, как река, вышедшая из берегов.
– Вот опора вашей независимости. Если, чтобы разбудить этих людей, понадобились русские, скажите, что нас шесть тысяч, вместо шести сотен.
На лице нотабля обнаружилась паника.
– Вы немедленно подтвердите воззвание, которое я составил. И будете соглашаться, что бы я ни сообщил народу. Толпой надо управлять. Это какой-то Париж при взятии Бастилии!
Бенкендорф понял, что оранжисты страшно боятся не французов, а собственных граждан.
– Едемте на площадь, – сказал он, почти силой беря Ван Хохендорпа за руку. – Вы должны оманифестовать независимость.
– Это моя мечта, – обреченно произнес старый нотабль.
Дворцовая площадь была запружена. Все кричали и махали, кто руками, кто шапками, кто цветами, выдернутыми из собственных горшков. Генерал поклялся бы, что видел даже герань. Он расставил у дворца горсть своих людей, изобразивших караулы.
В десять часов утра, поднявшись на серовато-рыжие ступени и потирая круглую, как арбуз, лысину, Ван Хохендорп не прочел, а прокричал над толпой «Декларацию независимости»:
– «Мы, народ Голландии, объявляем о восстановлении своего государства!»
Что ту началось! У Шурки заложило уши. Сначала взрыв восторга, а потом люди нестройно затянули только утром разошедшиеся куплеты:
Нескладно, конечно. Но от души. Орали кто во что горазд.
Члены прежнего правительства, спешно похватанные оранжистами по домам, были приведены чуть не под конвоем во дворец. От них требовали начать заседания немедленно. Главари новых патриотов шли первыми. За ними очень торжественный и потрясенный всем просходящим Шурка. В Манифесте ему действительно приписали шесть тысяч пехоты и кавалерии. С ума сойти! Он в жизни не командовал таким контингентом. Никто – ни французы, ни вчерашние «батавцы» – не могли даже вообразить, что русские отважились на их освобождение казачьим разъездом – иного слова не подберешь.
«За кого они меня принимают?» – стучало в голове у Александра Христофоровича. Он ругал себя последними словами за ту легкость, с которой уступил соблазну – только помани, и вот уже подчиненность забыта, долг пущен по борту пиратской лодки, и знамя с надписью «Самостоятельное плавание» плещет на ветру. Вот он весь, как на ладони. Успеть выделиться!
Что теперь? Его считают не тем, кто он есть на самом деле. Нужно играть. Обманывать. Какова будет судьба всех этих людей? Которые сегодня так рады, так горды обретенной свободой? Бенкендорфу стало не по себе. Словно кто-то опустил рака за шиворот, и тот ну перебирать мокрыми клешнями по спине.
Дворец выглядел почти провинциально. Как многие резиденции наперсточных европейских владык. Генерал прошествовал на второй этаж по лестнице, расписанной под мрамор. На стенах рисунок еще вводил в заблуждение, а на ступенях был вытерт ногами и благоразумно прикрыт ковром, впрочем, тоже вытертым.
Правительство собралось в квадратном зале с верхней деревянной галереей, откуда еще не убрали французские знамена. Некоторые из почтенных министров были в колпаках. Другие успели натянуть мундиры – как назло, неприятельские – на ночное белье и чувствовали себя стесненно.
– У нас к вам, господин генерал, несколько вопросов, – торжественно начал Ван Хохендорп. – И прошу отвечать со всей возможной искренностью.
«Ну, конечно!»
– Какими силами вы собираетесь обеспечить нашу независимость?
