– Действовать по закону можно только так, – настаивал генерал. – Я напишу докладные записки командиру Гвардейского корпуса и одновременно начальнику Главного штаба. А они уже обязаны доложить государю. Иначе произойдет нарушение субординации. И ваши сетования превратятся в донос. Этого вы хотите?
Нет, доносить никто не хотел. Все жаждали только справедливости.
– Но мы должны как-то сообщить полковому командиру о своем возмущении…
– Если это сделают офицеры дивизий, получится, что вы отказываете в повиновении вышестоящему. Это бунт.
Слово возымело действие. Молодые люди к мятежу были пока не готовы. Некоторые расстроились, другие махали руками: знаем мы ваши уговоры. Но часть продолжала слушать.
– Думаете, Шварц или его высокий покровитель, – имя Аракчеева, конечно, не произносилось, – не воспользуется подобным поводом, чтобы вышибить вас из гвардии? Дальние гарнизоны по вам плачут?
В провинцию никто не рвался.
– Я имею право от себя поговорить с вашим полковником. Сделать ему внушение, – заверил Александр Христофорович. Ему стало даже жалко этих честных, ничего дурного не желавших мальчишек. Некоторые, правда, выглядывали из углов заводилами. Но an mass просто обиженные дети. Сам ли он таким не был?
– Но вы гарантируете?
Ничего он гарантировать не мог. На смену людям честным, хоть и беспечным, шли внахлест два потока. Одни – сопляки и разгильдяи, начитавшиеся французских бредней. Вторые – служаки без мысли в глазах и без трепета в сердце. Их штамповали в поселениях. Где школили, но не холили. И выбрасывали изобиженного, сломанного человека в полки, чтобы он сам обижал и ломал вокруг себя все, еще не укрепившееся и поддающееся ломке.
После утреннего развода Бенкендорф специально задержал полковника на плацу. Сделал так, чтобы марширующий мимо полк видел: начальник штаба держит слово. Шварц смотрел на генерала и едва приметно усмехался. Так дерзок бывает только человек, ощущающий за собой силу. Шурка взбесился, но, не показав виду, спокойной скороговоркой изложил собеседнику, чем недовольны его подчиненные. И на что, в сущности, вознегодует император, если дело пойдет на высочайшее имя.
Полковник насупился. Как всякий, получивший нагоняй, он был абсолютно уверен, что правда на его стороне.
– Это они поручили фам скасать?
От такой наглости свернуло бы на сторону не одну генеральскую челюсть. Немецкий акцент собеседника еще больше распалил Бенкендорфа.
– Вы забываетесь, господин полковник! Нижние чины ничего не могут мне
Ему хотелось сказать, что он буквально вчера спас задницу Шварца, отговорив подчиненных от формального неповиновения.
– Што есть рамхи сакона? – философски изрек полковник. – Ф Россия? Сегодня один укас, зафтра второй. Устаф фскоре ушестошат. Крихунов отпрафят в Сибир. А зольдат фсе терпит. Это есть принцип страны.
Вот удушил бы! При горячем темпераменте, помноженном на любовь к порядку, Бенкендорфу было трудно не залепить полковнику пощечину. Но он сдержался. Побелел, как известка, и бросил:
– Вы не знаете страны. Вы не знаете народа. Они терпят, а потом… Лучше бы уж приносили формальные жалобы.
– Убил себя! Изувечил! Совсем убил! – с этим воплем Ли-ли Чернышева ворвалась в столовую Бенкендорфов, где хозяйка потчевала мужа щукой с шафраном. Шел пост, и она из последних сил пихала своему «басурманину» мясопустное. А Шурка делал вид, будто не замечает, что молоко к чаю – жатое из миндальных орехов, а не настоящее.
Ли-ли думала, что застанет Елизавету Андреевну одну, и потому так разлетелась. Увидев семейство в сборе, она запнулась о порог и подалась назад.
– Чего случилось-то? – с набитым ртом, осведомился хозяин. – Муж преставился?
Он тут же получил ложкой по руке. Но продолжал ехидничать. Особенно если принять во внимание саму историю.
Александр Иванович решил вывести веснушки. При восхитительном цвете лица великорусского брюнета он обладал едва приметными р
Ли-ли, давно привыкшая, что супруг лучше нее разбирается в зубных эликсирах и мытье головы, не обратила внимания. Зашла в уборную комнату не сразу и за туалетным столиком увидела белое от крема чудовище, читавшее утреннюю газету.
– И тут я попыталась снять… – в ужасе выдохнула гостья. – А оно присохло. И вместе с кожей… Мамашенька, что же делать?
Шурка давился хохотом. Но дамы проигнорировали его злорадство.
– Едем теперь же, – Елизавета Андреевна, против ожидания, отнеслась к случившемуся серьезно. – Ты куда смотрела? А если бы он глаза намазал?
