Отряд шел по Смоленщине, преследуя потрепанный корпус Богарне – своих всегдашних противников. Были стычки, бои, отрезанные обозы. И много-много мертвых. Обмороженные, догола раздетые товарищами люди. Еще живых даже не добивали – сами помрут.
Однажды, подавшись по вызову в расположение армии, к самому фельдмаршалу, Бенкендорф у штабной избы узрел картину маслом. Маленький щуплый француз, совершенно без всего, даже босой – сапоги, первая добыча мародеров – но в каске, очень смахивавшей на пожарную, стоял у крыльца и торговал свой необычный головой убор.
– Клиеба, – молил он, показывая две фаланги указательного пальца. Видимо, во столько несчастный ценил медный шлем.
Шурка пригляделся. Несмотря на крайнюю худобу и страшную щетину, француз показался ему знакомым.
– Жубер?
Несчастный оглянулся. У него были безумные глаза в черных обводах грязи.
– Клиеба, – повторил он. И вдруг завопил: – Господин флигель-адъютант! Господин граф! – Через секунду уже никто не мог оторвать его от сапог Бенкендорфа.
– Вставай, вставай, старина, – смущенно потребовал Шурка. – Пойдем. Это мой пленный, – объяснял он окружавшим офицерам. Хотя никто не спрашивал: бери, сколько хочешь.
В штабе генерал-майора ждал сюрприз: отбитый у французов Винценгероде. Похудевший, но бодрый и поддерживаемый Львом. Заберите и распишитесь. А Бенкендорф-то уже наладился командовать Летучим корпусом, и неплохо получалось.
В обратный путь тронулись с расспросами, хохотом и живописными подробностями. Голый Жубер, так и не сумевший никому всучить свою каску, сел на заводную лошадь и под неодобрительные взгляды окружающих добрался-таки до расположения русского авангарда.
Стояли в Борисове. Бенкендорф велел ему идти в баню, пожаловал пехотную шинель. Нашлись портки и рубашка. После чего девка Василиса накормила артиллериста кашей. Говорить с ним сейчас не имело смысла. Все воображение пленного занимала еда. Все равно какая. И все равно сколько. Лишь бы жевать.
Он поведал Шурке, что потерял семью, сдуру выписанную из Тулузы. На стоянке нахлынул новый армейский корпус, отступавший через их расположение и, как в водовороте, утянувший за собой часть людей.
– Может, еще найдешь, – попытался утешить Бенкендорф.
Жубер дико зыркнул на него и ничего не сказал. Было видно, что он не верил в благополучный исход.
– А та дама, помните… – промолвил капитан. – Ну что бежала с вами… Вы женились?
Шурка покачал головой. Как бы горько ему ни было, он чувствовал, что будет лучше отвлечь старого приятеля от личных несчастий картиной чужих. Сидя за огарком свечи в бане, откуда еще не ушло тепло, Бенкендорф рассказал Жуберу сказку о великой актрисе и дураке-адъютанте, вздумавшем, будто в жизни могут любить как на сцене.
– Да-а, – протянул капитан, когда его спаситель закончил повесть. – Чего только не бывает. А все-таки славно мы ее тогда утащили! – Его полопавшиеся от мороза лиловые губы тронула тень улыбки. – И зачем только император подался в ваши снега?
– Очень бы хотелось у него спросить.
Оба начали смеяться. Шурка привычно. А Жубер со свистом и хриплым карканьем.
Он был оставлен при обозе – редкое для пленного счастье – помогать Василисе и, обнаружив ее трогательный уход за Мари, впечатлился до слез.
– Какое большое у мадам сердце!
– У мадемуазель, – Бюхна с седла отвесил капитану подобие подзатыльника. – Не вздумай лезть. Зашибет.
Березину пересекали под вечер. Уже основные силы ушли вперед. А Летучий корпус, сообразно приказаниям, превратился из авангарда в арьергард и подчищал по дороге то, что главная армия не имела сил или времени вымести из углов.
Лед уже встал, хотя приходили известия, что ниже по течению опасно дышит.
– Говорят, ваших едва тридцать тысяч вышло на тот берег, – без всякого торжества сказал Бюхна Жуберу.
Тот горестно завздыхал. Трупов по берегам действительно навалили кучу, и надо было молиться на мороз, не позволявший всему этому гнить.
Казачьи лошади, как всегда, перескочили за милую душу. Цок, цок, и на другом берегу. А вот породистых пришлось переволакивать – ну, не ходят они по льду. Соорудили из досок подобие деревянных помостов, уложили на них треклятых скакунов и за хвосты – ей-богу, за хвосты – перетащили через реку.
Но самый ужас ожидал переправляющихся, когда они вступили на лед. Нет, он не трескался под ногами, но вспучился, почернел, как сходящий с пальца ноготь. Под ним, насколько хватало глаз, были люди. Мертвые люди, попавшие в полыньи и не выбравшиеся. Особенно много женщин и детей. Над ледяной гигантской могилой с неугомонным граем летало воронье. Птицы садились на высунутый из воды конский бок или человеческое плечо и начинали клевать, без боязни, что их сгонят.
– Не останавливаться! – распорядился генерал-майор. – Не глазеть! Обходить полыньи.
Его подчиненные и так все делали правильно. Вдруг сзади раздался дикий вопль, а за ним сердитый голос Василисы:
– Куда? Рожа басурманская?
Обернувшись, Шурка увидел Жубера, припавшего к одному из свободных от снега ледяных окон. Ветер раздул поземку, и сквозь морозную слюду были видны те, кого водой подперло под самый свод.
