– Вставай, любезный, смерть пришла, – спокойно и даже как-то дружелюбно обратился к нему Бенкендорф. – Сдаваться не хотите?
– Не-а, – детина помотал головой, тяжело поднялся и взял ружье. По ухваткам было видно, что зарядов у него нет. Намеревается отбиваться стволом, как дубиной.
Не имело смысла даже вступать в бой: расстрелять с расстояния, и дело с концом.
Бенкендорф смотрел в лицо командира неприятельского отряда и смутно припоминал его черты.
– А ну сними шапку!
– Еще чего, – обиделся тот. На нем был заячий крестьянский треух, сползавший на глаза и закрывавший половину лица. Но огненно-рыжая борода топорщилась наружу.
– Ваше высокопревосходительство?
– Очень неприятно, что вы меня узнали, – Ней сплюнул под ноги. – Придется вас убить.
– Мы успеем раньше.
Маршал с сожалением обвел глазами остатки своего отряда.
– С такими людьми мне черт не страшен. Мы дорого продадим свои жизни.
Щелкнули затворы казачьих ружей.
– Даже не почтите рукопашной? – разочарованно протянул Ней. – Бьете полудохлых людей, как дичь?
Шурка еще раз глазами пересчитал врагов. Да, точно, двадцать два. Двадцать три, если с маршалом. Погоды они не сделают. Горстью больше, горстью меньше уйдет за Неман. А эти люди заслуживали самого почетного обращения.
Генерал-майор махнул рукой, приказывая опустить ружья. Потом привстал на стременах и вскинул руку к виску. То же сделали и его офицеры.
– Дерьмо, – пожевав губами, повторил Ней. – Боитесь драться со стариной Мишелем? Ну да я вас понимаю. Я бы сам с ним связываться не стал.
Бенкендорф едва удержался от ответного смешка.
– Ваша рожа мне знакома, – продолжал маршал. – Где-то я вас видел.
– Кто-то четыре года назад в Париже говорил мне: весь маршалат против похода на восток, – уточнил Шурка.
Ней простодушно хлопнул себя по лбу.
– А! Вот оно что. И вы хотите сказать, мы не были правы? – В его голосе звучала горечь. – Прощайте, молодой человек. Желаю, чтобы когда-нибудь с вами поступили так же благородно.
Ней заковылял вперед. Было видно, что и его ноги сильно пострадали от мороза. За командиром поплелись остальные. Их конвоировали до самого берега. Несчастные вступили на лед. Маршал замыкал. Он щупал перед собой дорогу мушкетом и ступал тяжело, как ходят медведи.
– Последнего неприятеля мы проводили, – вздохнул Бенкендорф.
– Ты мог бы взять его в плен и прославиться, – укорил Бюхна. Не то чтобы он не понимал, почему друг поступает именно так. И понимал, и одобрял, но все же…
– Не хочу, чтобы его возили в клетке и всем показывали, – отозвался Шурка. – Не этого.
На том берегу французы могли чувствовать себя в безопасности. Разве что прусские крестьяне открыли бы на них охоту. Но те пока боялись. Отряд выглядел настолько устрашающим, что в деревнях поселяне, только что пропустившие мимо сотни мародерских команд, бросали все и прятались.
– Дерьмо! – повторял Ней. – Хоть бы пожрать оставили. Хлеба, дурачье, хлеба! – И выпивал брошенные впопыхах подойники молока.
А его ребята просто садились под корову и начинали пить, как телята, высасывая из вымени последнее.
15 декабря он вступил в Гумбиннен, крошечный городок с одной главной улицей и единственным трактиром. Там обедали и играли в кости французские старшие офицеры. Дверь буквально вышибли ногой. Через порог шагнул бродяга в рваной, прокопченной одежде. Лицо тоже казалось черным, а не привычно красным.
– Сидите, жрете? – осведомился он хриплым голосом.
От этого громоподобного рыка люди повскакали с мест. Хозяин хотел распорядиться выкинуть оборванца на улицу, но получил в зубы.
– Я маршал Ней и всякому, кто ко мне прикоснется…
Тут действительно началась суматоха. Главный интендант армии генерал Дюма неуверенно приблизился и надолго застыл, всматриваясь в чумазое лицо.
– Маршал Ней погиб, – наконец заявил он. – Если вы Ней, то где же арьергард, которым вы командовали?
Странный незнакомец смерил интенданта тяжелым взглядом и отвернулся.
– Я – арьергард Великой армии, – выплюнул он. – А на улице пятнадцать моих товарищей. Накормите нас.
– Ты чем это, мать, пахнешь? – осведомился Шурка, глядя на жену, сновавшую по комнате, распространяя аромат цветущей бергамотовой груши.
В Петербурге молодые остановились у брата Александра Христофоровича – Константина и его супруги Натали, в излучине Екатерининского канала, где те снимали двухэтажный дом, как раз по негустому генеральскому жалованию Кости и вполне солидному приданому урожденной мадемуазель Алопеус, дочери старого екатерининского дипломата. Им отвели четыре комнаты – спальню, гостиную, приемную, будуар – и каморку для Потапыча.
Здесь Елизавета Андреевна впервые увидела, что такое модный дом. Стены в полосатых бумажных обоях. Мебель красного дерева. Много бронзы. Люстры легкие, с колбами из синего богемского стекла. С острыми гранеными хрустальными висюльками – дунь, унесет в окошко.
