Накануне Шурка тренировал с женой вход-выход, предупредив, что к высочайшим особам нельзя поворачиваться спиной. Умело ретироваться из аудиенц-зала – целая наука. Изящно пятишься назад, незаметно подталкивая ногой собственный шлейф. Не приведи бог запутаться и грохнуться у всех на глазах. Позорище!
«Я на арене цирка!» – сказала себе Елизавета Андреевна. С шестого раза она сумела проделать все правильно и еще несколько раз закрепила пройденное.
Про вилки и ложки – по шесть с каждой стороны от прибора – Шурка даже не заикался: не на парадный же обед зовут его жену! Аудиенция вообще не предполагает стола.
Все же на душе у Бенкендорфа было неспокойно, и, проводив достойную супругу во дворец, он стал прогуливаться по набережной, прямо под окнами будуара Марии Федоровны.
Между тем вдовствующая императрица только глянула на провинциальную гостью – платье петербургское, по последней моде, а лицо… ах, как давно за столом у царицы не было таких лиц. Ну, Шурка! Ну, паршивец! Всю Россию перерыл – нашел! Царица развеселилась и позвала гостью пить чай.
Елизавета Андреевна возле стола не жеманничала. Стала отвечать на вопросы: такая-то и такая-то, жила там-то, видела то-то. Вдовствующая императрица возрадовалась на нее, как радовалась когда-то на Багратиона или Платова. Как радовалась на самого Шурку. Они проговорили часа два, пока Мария Федоровна не глянула в окно и не рассмеялась. На зимнем ветру с Невы ее воспитанник стал уже синий, что чудно оттенялось серо-стальным генеральским плащом.
Царица пальцем поманила гостью к занавеске, а та, увидев мужа, даже ахнула, и на ее пушистые малороссийские ресницы накатила слеза.
– Вот что, – Мария Федоровна ушла в другую комнату и вернулась оттуда с граненым хрустальным флаконом. Это и был бергамот. – Вы сделаете мне приятное, если примите подарок.
– А я-то? – обомлела Елизавета Андреевна. – Я ничего не принесла. Сказали нельзя.
Вдовствующая императрица улыбнулась: являться во дворец с гостинцами – вопиющее нарушение этикета.
– В другой раз, – она сама вложила духи в руку госпожи Бенкендорф. – Сделайте милость: никому не говорите.
Теперь вот пришлось рассказать мужу. Собирались в театр, и она впервые, самую чуточку…
– Да-а, – раздумчиво протянул Александр Христофорович. Ему было ясно, что жена не просто понравилась, а очень понравилась царице-вдове. Обычно таких презентов Мария Федоровна не делала.
– Эти духи она закупает галлонами. Но только для себя. Надеюсь, никто больше не знает?
– Н-нет, – растерялась Елизавета Андреевна. Она не понимала, какая беда может выйти из крошечного флакона.
– Подарок сразу выделил тебя, – пояснил муж. – Показал степень благоволения. Нас съедят. Из зависти.
Была и другая, чисто личная, причина, по которой он не хотел, чтобы жена благоухала бергамотом. Под этот запах его всегда ругали. С детства. И, не приведи бог, в постели…
В театральной ложе муж еще терпел. Ночь ворочался и изображал из себя младенца, не отвечая на самые невинные заигрывания супруги. А утром отправился на Невский и там за 50 рублей купил привозной парижский флакон фирмы Любена «Дам Бланш» с запахом белого шиповника. Именно так ему хотелось, чтобы пахли воротники и перчатки Елизаветы Андреевны, когда они выходят в свет. В иное время мороз и мята – лучшее из возможного.
На сем сближение с августейшей семьей не закончилось. По мнению всех, генерал-майор остепенился, и вдовствующая императрица, двадцать лет упорно, но безрезультатно подпихивавшая его старшему сыну под руку, возымела планы относительно среднего.
Негласно было уже решено, что трон унаследует именно Никс[49], хотя самому претенденту не сказали пока ни слова. Но кое-какие намеки были сделаны прусскому королю Фридриху Вильгельму, когда его дочь принцесса Шарлотта выходила замуж за вроде бы бесперспективного, третьего из великих князей. А еще больше туманных посулов – когда она разродилась сыном[50] – единственным в следующем поколении царской семьи.
Теперь Шурка чувствовал, его в качестве старого доверенного слуги сватали Никсу. Что сделал возможным только брак, ибо репутация Вальмона прежде закрывала высокие двери. Теперь Бенкендорф с супругой оказались приглашены на первый бал в Аничковом[51], который позволено было устроить великокняжеской чете в
С перепуга молодые были уверены: прием провалится. Но им все помогали, прощали промахи, закрывали глаза на неувязки. Юность, красота и беззастенчивое счастье привлекают самые заскорузлые в интригах сердца. Аничков сиял. При взгляде на ковры, канделябры, китайские вазы и мраморные ступени становилось ясно: здесь поселились небожители. Но стоило великокняжеской чете появиться на вершине лестницы и начать торжественно спускаться к гостям, как Елизавета Андреевна поняла: бояться нечего. Эти двое слишком заняты друг другом, из последних сил скрывая, что им нет ни до кого дела. Если бы не послушание, бежали бы куда глаза глядят.
