Но более всего ее поразили порядки: гостю, приехавшему в неурочное время, могли сказать: «Господа уже откушали». Стыд-то какой! Домашних платьев не носили. Три появления в свет – и любой наряд становился старым. А потому на квартире щеголяли остатками былой роскоши.
– Мы скоро едем в Эймс, потом в Италию, на воды, – похвасталась Натали. – И я смогу в каждом новом обществе еще по разу показаться в своих платьях.
Глядя на их житье-бытье, Елизавета Андреевна помаленьку примирилась с тем, что все ее новые родственники – лютеране. Люди как люди, правда, не держат постов. Но в остальном даже странно называть их немцами. А Шурка тогда кто? И кем они считают ее самою?
Натали сразу принялась учить золовку немецкому. Но молодая госпожа Бенкендорф смотрела на это не без опаски. Дело в том, что муж имел обыкновение в минуты близости внезапно переходить на родной язык, ритмичный строй которого несказанно будоражил прекрасную даму. Но сам генерал этих неожиданных всплесков стеснялся, и, если бы она вдруг показала, что понимает, замолк навеки.
Елизавета Андреевна посчитала для себя наилучшим пребывать в неведении. Вдруг ругается? Бывает же. Правда открылась много лет спустя, когда повзрослевшая Би-би вдруг заявила, что выйдет замуж за того, кто будет говорить ей
– Александр безалаберен, вы же знаете, – не сдавалась Натали. – Так и оставит вас в дикости. А при дворе, особенно в обществе высочайших особ, одного французского мало.
Елизавета Андреевна, совсем как Катя, шмыгнула носом. Она и французский-то почти забыла среди своих мытарств. Но теперь выходило: у нее очень высокие покровители, нельзя ударить в грязь лицом. Нужно читать последние романы. Танцевать на модный манер. Тот же котильон – что ни месяц, новые фигуры!
Про Натали говорили: она чудно рисует пейзажи тушью. Про кого-то другого: поет, как в опере, или аккомпанирует с большим тактом. Последнего Елизавета Андреевна не понимала, пока не подросла Олёнка и ей не стали аккомпанировать на рояле.
Сомнения молодой женщины развеял муж.
– Мария Федоровна гораздо проще, чем окружающие люди. О чем говорить? Да о детях. У нее самой восьмеро. Девки замужем за границей. Каково-то им там? Все сердце изнылось. А нет, так и о пирогах поговорите. В Петергофе есть купальня, за ней Кухонный корпус. Там еще Екатерина Первая стряпала и попивала втихомолку. Потом Елизавета, Екатерина Великая – все туда уходили, когда припрет. Вдовствующая императрица, еще когда была великой княгиней, пристрастилась. Вот и потолкуете.
Выходило, Мария Федоровна не так страшна, как ее малюют? Но собирали новую мадам Бенкендорф на аудиенцию, как рекрута на первый смотр. Натали была так добра, что повезла Лизхен на Невский, но не позволила обирать во французских магазинах, а свернула на Литейный в мастерскую Занфтлебена – все-таки соотечественник, не оставит без гроша – где дамы до закрытия предавались простительному пороку: рылись в тканях и кружевах, листали «Костюм Паризьен» и «Винер Моден». Домой вернулись разбитыми, словно целый день жали овес или веяли на току зерно.
– Укатает меня твой Петербург, – пожаловалась Елизавета Андреевна. И, прежде чем муж успел ответить, заснула крестьянским ломовым сном – без движения, сопения и поерзывания.
Результатом героических усилий стало восхитительное кремовое платье-перкаль в розовую полоску, с длинным воротником до локтей, присборенными рукавами и широкой лентой на завышенной талии – что было весьма кстати, ибо скрадывало вопиющее положение вчерашней невесты.
Натали настояла на покупке новых туфель в лавке Цармана, которые влетели в сумму, нагло утаенную от мужей, и шляпки с пернатым бунчуком. Елизавете Андреевне была вручена бархатная сумочка на цепочке, набитая флакончиками нюхательных солей, хотя у дочери казацкого полковника голова отродясь не болела.
Теперь она была готова. И в условленное время, после обеда, ближе к пяти, бледный, как мел, муж отвез свое сокровище в Зимний. При этом он так свирепо поглядывал на Елизавету Андреевну, что та ощущала себя пугалом. Совсем напротив, она вызвала фурор. Чего Александр Христофорович и боялся.
Но его нытье мигом улетучилось из головы достойной дамы, чуть только перед ней распахнулись дубовые двери и обер-шталмейстер отступил, пропуская на белую, стелившуюся ковром под ноги лестницу.
Бог мой! Как он мог забыть? Ведь на этой самой лестнице ступени в полтора шага, а идти следует в один, не сбиваясь, не делая по два, не семеня и не шагая слишком широко!
Но Елизавета Андреевна при своем высоком росте справилась. Легко, точно всю жизнь ходила по парадным вестибюлям. Какую гран-даму он нашел в глуши за печкой!
