– Более чем достаточно, – в голосе великой княгини прозвучали обида и усталость. – С тех пор как Николя стал таким красивым. А я ведь помню его еще лохматым и смешным. Неуклюжим настолько, что все мои бальные туфельки были оттоптаны. – Молодая женщина помимо воли заулыбалась.
– Вот что, – сказала Елизавета Андреевна с неизвестно откуда взявшейся житейской покровительственностью. – Ваш муж смотрит только на вас. И это их бесит. Но вам-то самой какое дело до этих… дурных женщин?
Великая княгиня нервно поправила оранжевый газовый шарф, которым после танцев ее закутал Никс.
– Я не такая красивая, как моя мать, королева Луиза. И за глаза, в спину, об этом говорят.
Любая другая на месте госпожи Бенкендорф бросилась бы уверять царевну, будто та прекрасна. Тем более что основания имелись. Но Елизавета Андреевна сказала совсем неожиданное:
– В народе говорят: не родись красивой. Ведь вы счастливы?
– О да! – выдохнула Шарлотта. – Но все мое счастье в
Госпожа Бенкендорф обещала.
Дома их ждало ужасное известие: потерялся добрейший Христофор Иванович. Александр и Константин не успели даже раздеться, как были в парадных мундирах и бальных туфлях уехали к старику на Литейный.
Их ужас, их растерянность и полная беспомощность перед семейной бедой были настолько одинаковыми, что заставили жен переглянуться. Елизавета Андреевна с чистой совестью признала бы братьев близнецами, если бы не знала, что разница – три года.
Не только лица, манеры, интонации, даже почерк – все казалось похожим. Разным был лишь масштаб бедствия. Если в Шурке храбрость и дурость принимали эпический размах, то Костя казался строже, тише и упорядоченнее. Он и сложением-то был деликатнее брата. Но и только.
Привязанность к отцу у обоих омрачалась печальными поступками Христофора Ивановича.
Тот принял новую невестку сразу, вот только имени запомнить не мог. Для него все были «дочки»: и Натали, и Лиза, и Долли, и Мари, и даже свои дворовые девки.
– Ты не смущайся, – ободрил жену Шурка при первом же знакомстве. – А как будем в гостях, нечувствительно напоминай, мол, я Лиза, ваша сноха.
Это показалось бы смешным, но, послушав, как родные говорят со стариком, становилось ясно: детям не до смеха.
Шурка, например, вел диалог мастерски: «Я как ваш старший сын скажу…» Или: «Мне как первенцу надлежало бы…»; «Наша покойная матушка Анна Юлиана фон Шилинг не могла знать…»; «Имения, которые мы с Константином, вашим вторым сыном, унаследуем под Ригой, вряд ли позволяют…»
У брата получалось хуже:
– Письма Долли из Лондона, где служит граф Ливен…
– Долли? Кто такая Долли? – беспокойно вертел головой старик. – Ах, Доротея![52] Ну, так и говорили бы толком. И когда только Ее Величество найдет ей достойного жениха? Девка-дылда выросла! Этот Ливен, он что, флигель-адъютант? Какого императора? При чем тут Александр? Государь видеть не хочет его наследником!
Дети беспрерывно перечисляли отцу события прошлого, степени родства и связи, как бы обрисовывая мир. Без того совершенно незнакомый, или прочно забытый Христофором Ивановичем. Старик не хотел знать ничего, за гранью прошлого века. И имел на это свои причины.
Наезжая из-под Риги, он снимал дом на Литейном и отказывался перебраться под кров второго сына:
– Будут мной командовать!
Если бы слуги не знали, что за ними присматривает невестка Наталья Максимовна, давно бы уже разворовали последнее и бросили дряхлого ворчуна помирать.
Надо же было случиться, что именно во время приезда старшего сына в столицу Христофор Иванович явил себя во всей красе. В воскресенье он отправился на именины к приятелю Белосельскому. Был в чудесном расположении духа. Но карета обратно не вернулась. Ни в девять. Ни в двенадцать. Ни заполночь.
Дворовые послали сначала разузнать к Белосельским. А потом уж отправили камердинера к молодым господам – бить тревогу. Гости разъехались, а Христофор Иванович с хозяином поднялись в кабинет пить кофе и не выходили оттуда второй час.
Братья примчались менее чем за десять минут. Княгиня Белосельская – растерянная и готовая давить слезу – поведала, что голоса, как будто еще слышны. Но редко и какие-то вялые.
– Уж не задумали ли оба себя жизни лишить? – волновалась она. – Старые. Чего в голову не взбредет! Года-то тяжелы.
Невестки тем временем, не снимая бальных туалетов, сели за стол и взяли друг друга за руки. Им вдруг представилось, что известия будут самого ужасного свойства и следует готовиться к худшему. Натали сначала рассказывала о прежних чудачествах свекра, чтобы золовка не удивлялась. А потом вдруг как-то само собой перешла на Константина. Выходило, если бы не Костя, пропади пропадом такая жизнь! С его родными, с императрицей-матерью, с длиннющими письмами в Лондон для Долли. А сколько душевных сил стоил Шурка!
