– Эти его вечные загулы, театральные девки, вы уж простите, долги… Но Костя, Костя, он кроткий, терпеливый, добрый. Ради него… Да с ним… Ну и кто бы на мне женился? Ведь, Лиза, у меня чахотка. С детства. То вспыхнет, то загаснет. А Костя возит меня на теплые воды. И любит. Странно, правда?
Ничего странного.
Елизавета Андреевна покачала головой:
– Вы тоже многим жертвуете для него.
В это время в сенях раздался стук открываемых дверей. Шаги на лестнице. Мужья возвращались. Они были смущены и сначала захотели выпить по стопке, а уж потом говорить.
Оказалось, Христофор Иванович сидел в гостях допоздна, вовсе не сознавая неприличности происходящего. Разговор давно не клеился. И он, и Белосельский клевали носами. Наконец, князь не выдержал:
– А не подать ли вашу карету, друг мой?
– Как так? – Бенкендорф-старший отогнал Морфея. – Ваша карета давно готова.
Он, видите ли, воображал себя дома. И будто его донимает гость, который, конечно, старый друг и все такое, но надо же и честь знать!
– Пап
– День ото дня хуже, – кивнул Александр. – Ведь завтра весь город будет обсуждать.
Так и вышло. Им притворно сочувствовали. Но на самом деле смеялись. И больнее всего это оказалось для Шурки. Он сам попадал в положения, когда над ним за глаза издевались, считали арлекином. Хотя он ведь ничего дурного другим не делал. Только себе.
Елизавета Андреевна никак не думала, что муж впадет в такую тоску. Ей посоветовали одного прозорливого монаха в Александро-Невском монастыре. И она поехала спросить наставления.
Старец принял женщину не сразу. Сначала чистил от снега проходы между могилами. Потом глянул быстро, покачал головой, мол, связалась с лютеранами, сама расхлебывай. Но тут же отчего-то умилился.
– Неужели с двумя взял?
Госпожа Бенкендорф закивала.
– Ну-ну, не тужи. Хороший человек.
– Что нам со свекром-то делать? – осмелилась Елизавета Андреевна. – Доктора говорят: не знаем. Невестка советует всем вместе ехать в Италию…
Монах смотрел на нее ласково, как на неразумное, но доброе дитя.
– Твоему свекру так лучше. Мужу скажи: пусть не терзается. И сама смирись.
Елизавета Андреевна не понимала. И понять не могла. Хлопала глазами. Терла перчаткой нос.
– Он бы и сам забыть хотел, – терпеливо пояснил старец. – Что-то важное. Совсем ужасное. Чего снести не может. Вот Бог над ним и сжалился.
С этой странной вестью госпожа Бенкендорф вернулась домой.
– Ну ты язычница! – взвыл Шурка. – Старцы у нее прозорливые. Иконы чудотворные. Источники святые. Дичь дремучая!
На достойную даму его слова не произвели впечатления. Видела она, как он сам в тех источниках купается!
– Так что хочет забыть твой отец?
Генерал зашелся бранью. Потом спохватился.
– То же, что и все. Убийство Павла. Что же еще?
Шурка не сразу успокоился. Потом сел и взял жену за руку.
– Ты не понимаешь… Мой отец, он всегда был при великом князе. Соединил с ним жизнь. Женился на девушке из свиты невесты наследника. И они уже служили вдвоем. Каждый шаг, каждая поездка, все сплетни, разговоры, жалобы высочайших особ – это и было его существованием. После опалы он очутился в Риге генерал-губернатором. И когда государя убили, был там, в Эстляндии, на должности. Но считает, что должен был оказаться здесь…
Елизавета Андреевна сидела в оцепенении.
– Умереть он должен был! – рявкнул муж. – Тогда. В ту секунду. Теперь жалеет. Как смел пережить? И для чего пережил?
Оба уже понимали, рядом с кем придется умирать самому Александру Христофоровичу.
Генерала привыкли видеть у царевича. И даже смирились. Говорили, будто лет двадцать назад дежурный флигель-адъютант защитил шкодливого великого князя от побоев его воспитателя Ламздорфа. Так что теперь в чести.
Елизавета Андреевна попыталась спросить, но получила в ответ:
– Никогда не заводи об этом речь.
И успокоилась. Муж сам знает, как правильно.
Однажды Шурка сказал ей:
– Сегодня его высочество задавал мне вопросы о положении казенных крестьян под Воронежем. Я не осмелился солгать. Посмотрим, что будет дальше.
Каких бедствий он опасался? Чьей немилости?
На следующий вечер великая княгиня выглядела рассеянной и грустной. Едва слушала музыку. Не хлопала во время выступления итальянского тенора. Кивала невпопад.
– Мне нужно с вами поговорить, – наконец сказала она, уже привычно беря Елизавету Андреевну под руку и направляясь в Зимний сад.
Тут, между кадками с пальмой и араукарией, выяснилась причина беды.
– Мы хотели жить своим домом. Николя поэтому и выпросил для нас Аничков. Очень тяжело у всех на глазах! А теперь выходит, шагу нельзя ступить. Обер-гофмаршал, наш управитель, князь Голицын в большом доверии у maman и с большим же самомнением. Смотрит на Николя как на мальчишку. Делает нам замечания. Даже публично. Прислугу запугал. И доносит. Вдовствующей императрице. Ведь мы ее любим! Но так нельзя! Каждое наше слово перетолковывают в дурном смысле.
Молодая женщина готова была заплакать.
