– Простите меня за эти неуместные откровения. Но мне не у кого спросить. Даже домой написать некому. Мама умерла рано. Нас считают очень дурно воспитанными. Вдруг то, что я говорю, тоже от плохого воспитания? – Царевна уставилась на гостью большими страдающими глазами. – Но мне кажется, так не должно быть. Я не имею права соглашаться. Потеряю дом – потеряю Николя. Он нигде не будет чувствовать себя в безопасности!
Госпожа Бенкендорф помолчала. Чего от нее хотят? Чтобы она осмелилась вмешаться в дела августейшей семьи? Храни Бог! Но эта девочка, такая молоденькая и хрупкая, одна против целого света, за своего дубину Николя!
– Это ваш дом, – твердо проговорила Елизавета Андреевна. – Ваш и вашего мужа. Здесь будут только те порядки, которые вы сами заведете. Вы в своем праве.
Великая княгиня просияла.
– Вы сняли камень с моей души. Я буду требовать нового обер-гофмаршала. Пусть обижаются и говорят нелестно. Я ведь не посягаю на дела, до меня не касающиеся. Но тут не могу уступить.
Вечером Елизавета Андреевна поведала мужу о беседе. Он закряхтел, засопел, заворочался, потом позволил жене взять себя за палец.
– Шарлотта и сама бы так сделала. Просто нуждалась в поддержке. Не смотри на нее, как на наивное дитя. Им с Никсом уже многое пришлось пережить от придворного общества. Пробовали даже внушить великому князю, будто ребенок не его.
Молодая женщина поразилась: зачем? Муж опять повздыхал.
– Заметили, что он привязан к супруге. Значит, ее мнение будет иметь для него вес. Хотели вывести из-под возможного влияния. Дать другое. Более выгодное.
– Любовницу, что ли? – догадалась госпожа Бенкендорф.
Александр Христофорович кивнул.
– Сделать людей несчастными только для того, чтобы ими управлять?
– Только! Со старшим братом это получилось. Хотя он до сих пор в душе любит императрицу.
Елизавета Андреевна лежала с открытыми глазами и не знала, куда деваться от подобных откровений. Но все-таки любопытно.
– И что? Он поверил?
– Кто? – Шурка уже засыпал.
– Его высочество.
Новое кряхтение.
– Закусил удила. Помчался в Вильно. Там перед высочайшим смотром загонял полк до седьмого пота. Чуть не встрял в дуэль. Сам себе заехал палашом по ноге, потом хромал месяц… А она взяла и поехала за ним. И как-то все сладилось. – Муж нашел в темноте лицо Елизаветы Андреевны и чмокнул ее в кончик носа. – Не забивай себе голову.
На следующий день в городе только и разговоров было о внезапной рокировке окружения великокняжеской четы. Голицына убирали. Кого ставили, неизвестно. Царевну обвиняли в упрямстве, капризах, неблагодарности императрице-матери. Будто бы Мария Федоровна, услышав требования снохи, даже взялась за сердце… А уступчивость объясняли только тем, что супруга третьего из великих князей – как-никак урожденная прусская принцесса, и ее просьбы уважают ради союзников.
Елизавета Андреевна мало прислушивалась к толкам. Но когда муж явился из дворца и сообщил, что завтра им приказано возвращаться в Воронеж, она все же спросила:
– Это из-за меня?
Александр Христофорович махнул рукой:
– Считают, что знакомство с нами дурно повлияло на семью Николая.
– Конечно, дурно! – рассмеялась достойная дама. – Ты рассказал его высочеству о казенных крестьянах. Я посоветовала прогнать обер-гофмаршала. Поедем-ка домой. Надоел мне твой Питер, сил нет!
И они уехали. При чем с каждой верстой до Воронежа госпожа Бенкендорф все больше веселела и приходила в себя. Гарнизонная жизнь одно. Придворная – другое. Первую она понимала. Последняя казалась ей опасной и исполненной всяческих пороков.
Шурка только вздыхал. Он тянул лямку без жалоб. Но хорошо понимал, где на самом деле его место.
Впрочем, и Воронеж оказался недурен, если обжиться. Их загнали в городок Павловск, чье название, будто в насмешку, напоминало о загородной императорской резиденции.
Елизавета Андреевна умела пускать корни: обрастать связями, хозяйством, вещами, слугами. Через месяц дивизионный командир понял: если раньше за ним путешествовали два тюка, то теперь не хватает двух подвод.
– Изрядная женщина, – одобрительно говорил Потапыч.
Она ухитрялась экономить, наладив жизнь с открытым столом и дивизионными обедами. Как? Шурка не вникал, боялся сглазить.
Раз он заметил, что во двор въезжают телеги, сопровождаемые знакомыми с виду мужиками. А барыня, в накинутой на плечи шали и с выставленным вперед, как ядро, животом, принимает груз по описи. Выяснилось, староста из Нижнедевичьего послал гостинцы.
– Ты что, мать, меня с Бравиным равняешь?
Елизавета Андреевна глянула на мужа сердитым оком.
– Я, между прочим, одну телегу из трех забираю. Ты для них и опора, и защита. Пока дивизия здесь, казенных никто не разорит. Посмотри здраво. Ведь твои же дармоеды – капитаны и полковники – сожрут!
Против этого нечего было возразить.
Приспело время рожать. У Елизаветы Андреевны собрались дивизионные дамы. Позвали врача, фельдшера и даже, тайно от мужа, одного конюха-умельца, который ловко принимал жеребят.
