Хлопает дверь и в зал входит девчонка. Невысокая, глаза в пол опущены. Молоденькая совсем, и двадцати не дашь. Вид затравленный. Не глядя по сторонам, проходит между рядами и опускается перед Добролюбовым на колени. Херов извращенец. Где ж тебе, упырю, такая фамилия досталась-то?
Охранник с пушкой отходит от меня на пару шагов, но дела это сильно не меняет. Движением пистолета он намекает поторопиться. Твою мать. Просто пиздец. Перемещаю ладони Злате на плечи и чуть подталкиваю к бильярдному столу. Она каменеет, упирается своими кулачками мне в грудь, сопротивляется.
— Злата, тише.
Невыносимо смотреть сейчас в её глаза. То, что плещется сейчас в них, убивает. Но надо действовать, иначе у ублюдка закончится терпение. И действовать придётся мне. Она пусть останется в отрицании, пусть, если ей так будет проще. Пусть потом ненавидит люто. Но сейчас это надо сделать, пока есть шанс уцепиться за возможность спастись.
Резко разворачиваю её к себе спиной и подталкиваю к столу.
— Закрой глаза, Маркиза, — шепчу ей. — Не смотри на них всех. И не сопротивляйся — так будет проще.
Все присутствующие затыкаются. В зале повисает тишина. Такая плотная и массивная, что пригвождает к полу. Надавливаю Злате ладонью между лопаток и укладываю грудью на бильярдный стол. Она сгибает руки в локтях и сжимает кисти в кулаки, закрывая ими лицо. Тихо вздрагивает. Плачет.
Расстёгиваю свой ремень и замок на брюках. Действую механически, стараясь не анализировать. Скольжу ладонью ей под платье по бедру, добираясь до резинки чулок. Внизу живота что-то словно вздрагивает, и член оживает. Тело, физиология — убийственная простота.
Цепляю тонкую ткань её трусиков и стягиваю их до бёдер. Злата перестаёт дышать, когда касаюсь её нежной плоти пальцами. Напрочь сухая. Больно ей будет.
Что вообще за карма такая — причинять физическую боль женщине, которую хочется ласкать больше всех? У нас же кроме того первого раза и не было больше. И это мне было кайфово, а ей то больно, природой так заложено. И вот спустя десять лет, по стечению таких извращённых обстоятельств я снова вынужден наполнить её тело болью.
Платье всё прикрывает, эти уроды хотя бы не видят её наготу. Продолжаю гладить её, трогаю, чувствую, как напрягается, когда скольжу пальцем внутрь. Ну давай же, Маркиза, отреагируй хоть немного. Знаю, ситуация — сущее дерьмо. Но хоть самую малость, тебе ведь самой проще будет.
Кажется, её тело тоже отзывается, хоть и незначительно. Ставлю ноги так, чтобы она не смогла сдвинуть свои, чуть надавливаю на поясницу, намереваясь войти в её тело.
— Эй, — вдруг отзывается Добролюбов хрипловато, сжимая волосы девчонки, что трудится над его членом, и притормаживая её, — а как же взгляд глаза в глаза, подёрнутые поволокой страсти? Так не интересно. И Глебка может не поверить, лица то не видно. Переверни её, а то придётся снимать совсем близко.
Гондон. Тебя я обязательно переверну, когда буду всаживать пулю между глаз.
Сгребаю Маркизу в охапку и переворачиваю, кладу спиной на стол. Нависаю над ней, стараясь закрыть собой максимально. Снова до хруста сжимаю челюсти, когда она цепляет мой взгляд своим. Словно в макросъёмке, отмечаю, как крупные слезинки скатываются по её вискам, теряясь в белокурой копне. Она вытягивается струной и сжимает кулаки, царапая ногтями зелёное сукно на столе.
Больше тянуть не хочу. Сгибаю её ноги в коленях и подтягиваю ближе к краю стола. А потом, не разрывая зрительного контакта, мягким толчком вхожу внутрь. Прости. Прости меня, Маркиза.
Маркиза… Так он звал меня когда-то. Сначала с сарказмом, потом с нежностью, только с ему подвластными интонациями.
Однажды я высмеяла девочку из нашего класса, верящую в романтику и запоями читающую любовные романы. Жёстко так, при всём классе. Бахурин заступился. А потом случайно заметил меня с томом «Анжелики», той самой, которая Маркиза ангелов. Вот и стал поддевать. Я страшно бесилась на это его «Маркиза», а потом, когда мы стали парой, и он, крепко прижимая к себе, называл меня так шёпотом в самое ухо, плавилась от удовольствия.
Тем больнее это слышать сейчас. В минуту, когда я в шаге от сумасшествия.
«Астенический синдром», «Невротической расстройство», «Панические атаки» — куча диагнозов от невролога, когда вроде бы всё хорошо, но организм сбоит. Вегетатика сходит с ума.
«Вы чувствуете себя одиноко, вот основная причина развития невроза» — сказала психотерапевт. А ведь я даже не заметила, когда начала терять себя. Будто обрастать какой-то бронебойной, нечувствительной кожей, вариться в себе. Оболочка. И сейчас под неё будто ток пустили.
Тону в воспоминаниях, путаюсь в них, сознание то плывёт, то реальность вдруг вспыхивает так ярко, что больно становится где-то в черепной коробке.
Я чувствую его внутри. Задыхаюсь, когда заполняет меня полностью. Когда наваливается и сипло выдыхает. Не больно, но его так внезапно много, а во мне так мало места.
— Смотри на меня, — Демид замирает, обхватывает крупными ладонями моё лицо, стирая большими пальцами слёзы со щёк. — Смотри только на меня, Злата, слышишь?
