Злата всегда находила для него эту чёртову улыбку: когда он заходил в палату, когда откровенно хамил или за что-то отчитывал. Иногда она была неуверенной и почти незаметной, иногда шла в комплекте с раздражённым фырканьем, иногда сопровождала язвительный комментарий.
Ангелочком его пациентка совсем не была: и спорила, и шутила, и даже передразнивала лечащего врача как маленький ребёнок. Периодически даже сознательно выбешивала до чёртиков своими детскими реакциями, но почему-то, несмотря на это, всегда мило улыбалась и желала хорошего дня.
Поначалу это, действительно, безумно раздражало и в некоторой степени дезориентировало, но постепенно такое поведение стало наталкивать Павла Аркадьевича на мысль о том, что девушка
Мужчина, конечно, не был уверен, так ли это на самом деле, но, дабы лишний раз не рисковать, старался проводить с ней время по минимуму.
Злата эти изменения заметила; впрочем, ещё большую отчуждённость и холод в поведении врача не разглядел бы только слепой. На место раздражения и злобы пришло равнодушие и безразличие. Сделать выводы было несложно.
Девушка не стала акцентировать на этом внимания, но намеренно притихла, не собираясь мучать человека ещё больше. Если уж мужчина бегает от неё и прячется, то, действительно, стоит минимизировать любой контакт, чтоб не причинять ему такой сильный дискомфорт.
Впрочем, поведение Павла Аркадьевича уже давно перестало её серьёзно расстраивать: ждать дружелюбной улыбки или ласкового слова от него не приходилось. В этом был весь её лечащий врач.
Только вот спустя несколько дней повод для серьёзного расстройства внезапно нашёлся. Причём, такой, которого Злата совсем не ждала и даже не могла предвидеть.
После изматывающей процедуры, ставшей привычкой, девушка как обычно вернулась в палату и легла на кровать. В теле была такая невыносимая слабость, что хотелось свернуться калачиком, прижать к себе любимую игрушку и просто уснуть на несколько часов.
Девушка потянулась к тумбочке, чтобы взять любимого плюшевого мишку, с которым никогда не расставалась, но рука вдруг резко ощутила пустоту. Злата испуганно, нахмурилась, судорожно повернула голову, посмотрела по сторонам и тут же с ужасом осознала, что игрушки на тумбочке нет.
Первый приступ паники сменился непониманием. Злата осмотрела буквально всё вокруг, но ситуация всё никак не менялась. Игрушки нигде не было: ни в тумбочке, ни под кроватью, ни на полу.
Девушка просто не знала, куда могла подеваться её любимая вещь, и продолжала как ребёнок её искать. За недели пребывания здесь ни медсестры, ни кто-либо ещё никогда не трогали её плюшевого мишку.
Понимая, что на неё будут смотреть как на дуру, Злата всё-таки подошла к стойке и спросила про уборку в палате. Конечно, на неё посмотрели, как на сумасшедшую, чего и следовало ожидать. В больнице её из-за родителей, мягко говоря, не взлюбили, и сейчас Злата в полной мере могла это ощутить.
По сравнению с едкими уколами медсестёр слова Павла Аркадьевича оказались просто нежной трелью соловья.
— Я понимаю, что никто бы не взял его нарочно, — в который раз бегло проговорила Злата. — Просто понимаете… эта вещь мне очень дорога. Может быть, когда в палате убирались его случайно выкинули? Я поищу… скажите, куда у вас мусор увозят?
Девушка понимала, что её слова звучат наивно и глупо, но ничего не могла с собой поделать. На неё смотрела совершенно равнодушная медсестра, которая едва сдерживала при её виде брезгливость. Казалось, она с удовольствием бы выставила её из больницы, если бы могла.
— Ты чего от меня хочешь, чтоб я по помойкам лазила из-за твоей прихоти? — желчно повторила женщина, прищуривая глаза. — Ещё не хватало, чтоб мне девка какая-то указывала! Или думаешь с твоими родителями всё можно?
— Нет, простите я…. я…. спросила…. Думала, вдруг поспрашиваете, и кто-то видел… Ну, вдруг, — язык заплетался, а в уголках глаз собирались слёзы.
— Иди отсюда и голову мне не морочь, поняла? Пропал и пропал! Сама забыла куда положила, а на нас бочку катишь! Все вокруг тебя как будто плясать должны! Мне работать надо!
