— Ты приехала на мотоцикле? — от удивления мои глаза полезли на лоб.
— Да!
С ума сойти! Девушка в платье приехала на мотоцикле. Уже после этого я обязан жениться на ней.
— Подол моего платья широкий, и перекинуть ногу, и сесть на байк было нетрудно… — Мо отвела взгляд. Бледный свет от фонаря освещал ее лицо, и я видел, как покраснели ее щечки.
— Идем.
Взяв Мошель за руку, ее пальцы тут же переплелись с моими, и она сильно сжала мою ладонь. Мы зашли в ресторан и сели за наш столик. Перед нами уже лежало меня, но Мо не торопилась с заказом. В немом восхищении она всматривалась в полумрак и не понимала, как при таком тусклом свете она видит такие яркие вещи. Мо прислушивалась к тихой музыке и снова не понимала, как негромкая музык, может издавать такие громкие слова.
— А ты часто бываешь здесь?
— Иногда.
— Может тогда поможешь мне с заказом, — она мило улыбнулась и посмотрела мне в глаза. Внутри меня все задрожало.
— Советую тебе заказать белый рис с брокколи и курицей и, — я быстренько пролистнул меню до напитков, — апельсиновый сок.
Приняв наш заказ, официантка, на которую я даже не взглянул, хотя раньше я оценивал любую работниц заведения и искал в ней что-то милое и нежное, забрала меню и удалилась.
— Никита, расскажи что-нибудь о себе.
— Ну, в моей жизни всегда была музыка. С самого детства я учился играть на музыкальных инструментах, писал музыку и песню. Немного повзрослев, я изменил звучание своей музыки. С ее помощью я рассказывал о своих проблемах, трудностях и старался просто осчастливить людей. Потом решил, что моя музыка звучит слишком сладко и просто, и я сделал ее более эмоциональной, живой и страстной. А сейчас понял, что хочу не только создавать музыку, но помогать другим талантливым людям творить музыку. Поэтому мы с моим братом руководим звукозаписывающими студиями.
— Это потрясающе! Мое детство было не таким насыщенным и интересным. Папа ушел от нас с мамой, когда мне было пять лет, и с тех пор я ничего не слышала о нём. Мама не перенесла удара и обвиняла всех и вся в предательстве отца. Свою злость… — она шмыгнула носом и опустила голову. Я не выдержал. Встал с места и, подойдя к ней, взял ее за руку. Она с испуганным непониманием посмотрела на меня, но позволила взять себя за руку. Я сел на кожаный диван и посадил ее рядом с собой. Ее голое плечо касалось моего, и я пожалел о том, что в рубашке.
— Она срывала свою злость на мне. Кричала и бранилась. Ее злость была разной. Я пряталась от нее под кроватью, но она все равно доставала меня и оттуда. И только когда она успокаивалась, я выбиралась из своего убежища… — Мо заплакала и отвернула голову. Я положил ладонь на ее мокрую щечку, заставил повернуть голову и поцеловал. Ее губы были влажными, а я ощущал вкус соленых слез. Мо с осторожностью разомкнула свои губки и позволила мне вдоволь насладиться ими. Она жалась ко мне всем телом и сжимала в своих кулачках мою рубашку.
— Ваш заказ.
Чертова официантка! Мо отскочила от меня и стыдливыми глазами смотрела на меня.
— Ну, как думаешь, это съедобно, — я наткнул на вилку кусочек брокколи и, оценивая вкус, долго жевал.
— Эй, — по-детски возмутилась Мо, — я не разрешала тебе!
— Ты мне не разрешала?
Она игриво на меня смотрела, улыбалась и вся сияла. Хорошо. Мне нужно развеселить ее и сделать так, чтобы она никогда больше не вспоминала свое прошлое.
— Ну ладно.
Ох, эта ее угрожающая фразочка, такая задорная, игривая и возбуждающая.
Мо стащила из моей тарелки кусочек спаржи и задумчиво его проживала.
— Теперь все ясно, почему ты ешь из моей тарелки.
— И почему же?
— А у меня вкуснее и лучше.
— Рядом с тобой все лучше, — я уткнулся носом в ее вкусно-пахнущие волосы и жадно вдыхал их аромат.
— Мо, — шептал я.
Я так нуждался в ней. В ее присутствие, в разговорах с ней, в ее шуточках. В ее смехе и улыбке.
— Она лишила меня детства.
— Я знаю.
— Мне, — она резко развернулась ко мне и заглянула в глаза, — от вас ничего не нужно, — опять этот официальный тон. — Но мне очень нравится быть рядом… с вами… с тобой, — она шумно выдохнула. — Рядом с тобой я чувствую себя живой…
— Так значит, в детстве ты был тихоней?
— Мне просто нравилось одиночество.
