Телефон с играющей музыкой находился у нее в руке, а, чтобы она поняла, о чем я пою и про что, открыл сайт с полным переводом той песни.
– Я кстати заметила – ты, когда пел, ни разу не скартавил.
В моей речи был такой дефект, от которого я ужасно хотел избавиться. Некоторые слова и вовсе не мог внятно выговорить, язык никак не поддавался, приходилось такие слова заменять синонимами, чтобы было удобнее сказать и не опозориться на людях.
– Ты очень красиво спел, мне понравилось. Это просто «ого» как я назову! – похвалила Лена.
И она не льстила, она действительно говорила правду от своей души. Ладно бы мы были вместе только пару месяцев, но за столько пройденных лет вместе, она могла и сделать замечание, если ей показалось бы что не так. Но нет, значит и вправду можно было подняться на большую сцену. Шучу, об этом даже и не думал, у меня была другая профессия, которую я покорял, покорял, но на высоту, увы, так и не поднялся.
После проведенного вечера, предстояла очередная «бурная» ночь и сегодня она имела особый повод.
Я даже не мог себе представить, что это последний совместный вечер, что через несколько дней случится нелепость, которая перейдет в расставание и мы разойдемся, навсегда…
Дело зашло в четверг и с самого утра, за завтраком, с обычного разговора и новых прикидываний на будущее. В то самое утро, я понял, что Лена живет в своей плоскости, а я в другой. Снова начался разговор о покорении профессии режиссера, но я не ожидал услышать несогласие в ответ на мою, выдвинутую когда-то идею: переехать в западную часть Подмосковья. Для меня это было необъяснимое явление, что могло с ней случится после того, когда она поддерживала переезд!? Такой жесткости от нее я еще не получал.
– Зачем переезжать в Переделкино или Апрелевку, когда у моих родителей есть дом на востоке? Можно же туда переехать!
Оказывается, я не знал о многих важных вещах…
Родители Лены тайно приняли решение – навсегда уехать в Беларусь. У Бориса Николаевича в Могилеве жила мама, достаточно преклонного возраста и ей был необходим уход. Принятию такого решения послужила не только эта причина. В деревне с каждым месяцем ухудшалась жизнь, не стихали разговоры о расформировании лесопилки, продовольственная сфера также неуклонно продолжала идти в минус.
– Твои родители не под каким предлогом даже в соседний город переезжать не хотят, не то, чтобы за границу! – не верил я.
– Я минуту назад, что тебе сказала?!
– Что именно?
Лена начала уже почти кричать от нервозности.
– Объясни мне нормально… – потребовал я, а сам продолжал разговаривать спокойно, пытаясь навести хотя бы словесный порядок в этой неразберихе.
– Я сказала, что обстоятельства поменялись!
– Ты не кричи! – попросил я, уже незначительно повысив голос. – Мы не в детском саду, побереги голос…
– У меня голоса на всех хватит! – еще сильнее закричала Лена. – Если переезжать, то переедем обратно к нам.
В итоге я не выдержал и сам уже повысил голос и на эмоциях стал доказывать, что мои сказанные слова являются более верными:
– Куда переезжать? Ты собралась жить впроголодь?! Тебе не хватит денег даже расхаживать по своим любимым театрам!
Я высказывал ей то, что думаю. Настолько я был не согласен с ней, что вдобавок выдал мнение о ее режиссерской мечте.
Разговор прошел на грубых тонах, на работу мы уехали, не попрощавшись и не поцеловавшись, как это всегда было. Мы превратились в чужих друг другу.
До четверга решить рабочие дела не успели только двое – я и Сашка Погодин. Все остальные потихоньку готовились к празднику, который обговорили начать в четыре вечера.
С Сашкой я дружил особенно близко, больше чем с остальными ребятами. Если с остальными присутствовало только рабочее общение, то с Погодиным я подружился и вне работы. Он мне изначально показался мирным человеком, хотя так оно и было. Но случались времена, когда и он мог проявить грубость в разговоре с женой, когда та его доставала по всякой ерунде. Он был старше меня на двенадцать лет, но общаясь с ним, и, что-то обсуждая по работе, и о жизни, создавалось впечатление, что я знаю этого человека с рождения. Это был интересный человек, который не имел корыстного умысла и не паниковал, если что-то происходило не так. Он действовал аккуратно, по плану. Я считал его таким человеком, которого может не хватать обществу. Это был мужик не то, что «на вес золота», а, наверное, даже «на вес платины»! Одно время мы совместно выполняли работу в ряде фотосессий, где требовалось по два фотографа. Но Семен Алексеевич через некоторое время даже испугался, что столь крепкая дружба может помешать качественному выполнению заказов и стал, вместо меня, прикреплять к нему Лебедева. А мне поручались заказы, при которых я мог справиться и один.
