– Как же мне молчать, если меня почти всухую не брили уже лет десять, наверное. Не уверен, что даже моя шкура способна такое вынести. Она ведь все-таки не такая упругая, как раньше.
– Ну, тогда давай оставим эту затею.
– Нет-нет, – тут же испугался он. – Продолжай… продолжай, пожалуйста.
Как приятно было узнать, что она по-прежнему отлично помнит контуры его лица. Хотя почему, собственно, это должно было ее удивлять? Чем топография лица отличается от топографии местности? И потом, разве она не брила его сотни раз в те давние времена, когда он частенько приходил к ним после обеда, и они сидели рядом у костра, и разделял их лишь быстрый скрип лезвия да бульканье воды в жестяном тазике, где Нора ополаскивала свой инструмент? Она всегда действовала одинаково: сперва верхняя губа, потом подбородок, затем – очень аккуратно – щеки и шея, и в этот момент он, отдыхая, прислонял свою тяжелую голову к ее плечу, а она осторожно заканчивала бритье. В первые несколько раз руки у нее так сильно дрожали от страха, что она невольно его порезала – один раз на подбородке и один раз довольно сильно под ухом. Это могло бы испугать любого – ничего ведь не стоит и горло человеку перерезать, – но Харлан не только не испугался, но даже весьма любезно пошутил на сей счет.
– Можешь, пока не научишься, и еще пару-тройку раз меня порезать, – сказал он, рассматривая окровавленное полотенце. – Мое ремесло нечасто позволяет мне получать столь впечатляющие раны без риска для жизни.
Все это началось несколько лет назад – пять, как она долго пыталась себя убедить, хотя на самом деле уже почти десять. Еще до Ферди Костича, еще в те стародавние времена, когда в Амарго вообще никакой почты не было – и только один Харлан время от времени привозил почту из Эш-Ривер. Вереница удачных лет, когда Харлан успешно выслеживал «растлеров», занимавшихся кражей скота по всему Техасу, послужила установлению добрых отношений между ним и местными скотоводами, и они частенько превращали его в гончего пса месяца на два, а то и на три. Когда же работы было маловато, Харлан зимовал в шахтерском лагере Амарго. Но после того, как с его помощью удалось выловить всю банду Фоксбоу, он был выдвинут в депутаты и решил пустить здесь корни просто на тот случай, если ему выпадет удачная карта и его изберут. Он заполнил заявку на два участка, не подошедших Ларкам – это была узкая каменистая полоска земли, где даже Рей Руис с помощью своего колдовства не смог вызвать воду, – и стал время от времени заезжать к Норе, когда Эммета не было дома.
Обычно Харлан приезжал где-то около полудня и привозил почту, вяленое мясо, рыбу и городские сплетни. Потом то одно, то другое – и он в итоге задерживался до ужина, чем вызывал заметное раздражение у Роба и Долана, которые даже в возрасте восьми и семи лет считали себя экспертами по всем хозяйственным вопросам и были уверены, что Харлан только и делает, что раздает дурацкие, никому не нужные советы. К радости Норы, Харлан оказался совершенно невосприимчив к этим вспышкам недовольства со стороны мальчишек и с удовольствием летними вечерами ходил вместе с ней и ребятами к ручью, где Роб и Долан, забросив лески в теплую грязную воду, были вынуждены слушать, кипя беспомощной желчью, истории о странствиях Харлана. Он работал на строительстве железной дороги, и с его помощью было уложено две сотни миль рельсов. Он прожил четыре года с индейцами сиу. Он – хотя сам себя и не считал особенно хорошим стрелком – не раз занимал призовые места в соревнованиях по стрельбе – сразу за Пейджем Старром и Армандом Гиллеспи – и с удовольствием об этом рассказывал.
– А на вас самого никогда ордер на арест не выписывали? – как-то спросил Роб, несказанно удивив этим Нору.
– Да, сэр, было такое, – без колебаний ответил Харлан.
– Где?
– В Булхед-сити.
– А что произошло? Вы человека убили?
– Мне, помнится, частенько доводилось слышать разговоры о том, что, мол, тот, кто уезжает из Булхед-сити без ордера на арест, наверняка в родстве с самим дьяволом – вот по этой причине я и счел свой ордер чем-то вроде ордена чести.
