Однако в середине марта Харлан вернулся не один, а вместе с какой-то женщиной, которую городские сплетники быстро возвели в ранг миссис Харлан Белл. Вокруг нее клубились самые дикие слухи: ее считали верной последовательницей конфедератов, вдовой какого-то desperado, на которой Харлан был вынужден жениться, и одной из наследниц лесозаготовительной компании «Блеквуд». Ни одному из этих слухов Нора, естественно, не поверила. На эту женщину было достаточно взглянуть, чтобы понять о ней все: она была худенькой блондинкой с хрупкими птичьими косточками, но никакое «атлантическое происхождение» не способно было скрыть ее физиономию типичной провинциалки; глядя на ее крепкие мощные челюсти, можно было запросто подумать, что она съедает по сто квадратных футов сыромятной кожи в день. Ее согласные звуки падали твердо, как камни, практически не оставляя сомнений в том, что ее далекие предки участвовали в разграблении Рима. Харлан, похоже, познакомился с ней в Техасе, когда она пребывала в крайне бедственном положении, официально на ней женился и ухитрился все это скрывать до тех пор, пока она под стук колес своей маленькой черной двуколки не явилась следом за ним в Амарго и не остановилась в гостинице «Битер Рут», записавшись в книге постояльцев как Эмма Кониг-Белл.
Те немногочисленные факты, что стали известны о ней в последующие недели, были старательно сфабрикованы ее новой, «прирученной», подружкой Сарой Райт, этакой девицей-кремешком, чья дневная немногословность являла собой резкий контраст по сравнению с ее же вечерней болтливостью, которая неизменно возникала после одного-двух стаканчиков виски. Миссис Эмма Кониг-Белл была родом из Миннесоты и в Техасе оказалась проездом. Ей Амарго, «этот жалкий шахтерский поселок», нравился лишь чуть больше, чем та дыра, где она познакомилась с мистером Харланом. В подол одного из ее платьев был вшит драгоценный камень размером чуть ли не с человеческую голову. Она дважды в день пила свекольный эликсир. Она всегда стремилась выйти замуж за правильного парня из правоохранительных органов. Жить она была намерена в «Битер Рут» до тех пор, пока ее новоиспеченный супруг не приведет свое жилище в порядок и не создаст в нем условия, достойные такой утонченной особы, как миссис Кониг-Белл.
У городских дам сразу же возникло несколько предположений относительно того, к какому типу женщин относится эта особа, предпочитая жить в гостинице, а не в своем собственном доме. Нора же сразу решила быть выше столь жестоких оценок – но чувствовала, что в душе ее словно сломалось нечто хрупкое. Она так долго прожила, никак не называя то, что было между ней и Харланом – и что теперь, похоже, совсем умерло, – что и последствиям этого названия дать не сумела. А будучи не в состоянии дать этому имя, она не сумела и выкорчевать это из своей души.
Вечерами за обеденным столом она болтала ложкой в тарелке, с трудом заставляя себя проглотить хотя бы самое жалкое количество пищи. А по ночам то и дело просыпалась от неясных тревожных снов, уверенная, что ее дом ограблен.
Прошло уже больше года, когда Харлан вновь к ней приехал – она считала (не то чтобы ей это было так уж важно, но она все-таки считала): с ноября по март она еще пребывала в уверенности, что все в порядке, тогда как Харлан в Техасе сломя голову ринулся в любовные приключения; затем с марта по май был период полного изумления, когда во время весеннего праздника она впервые пожала гладкую тонкую руку миссис Эммы Кониг-Белл; следующие четыре месяца до конца августа показались ей мучительно долгими, прямо-таки нескончаемыми; и, наконец, три месяца осени по ноябрь включительно – а ведь когда-то осень была их любимым временем года – она провела по большому счету в обществе Тоби. Эммет все это время был в Денвере. А новоиспеченная миссис Белл, как оказалось, поехала в Миннесоту навестить родственников.
Когда приехал Харлан, Нора вышла на крыльцо и заговорила с ним весьма ласково – во всяком случае, ей казалось, что это так, – все пытаясь заметить в нем некие значительные перемены, вызванные супружеской жизнью. Выглядел он, пожалуй, несколько выдохшимся. Впрочем, так должен был бы выглядеть любой дурак, у которого хватило ума жениться на немке. Он исхудал, что весьма красноречиво свидетельствовало об умении этой женщины готовить, а точнее, о полном отсутствии оного, да и какую, собственно, еду можно приготовить, если живешь в тесном, оклеенном обоями номере гостиницы? Все время их разговора Харлан так и оставался в седле и мямлил что-то невразумительное насчет погоды и урожая, а также своих неудачных попыток заняться столярным делом; еще он сообщил Норе о переговорах, которые в последнее время вел с мистером Меррионом Крейсом, который неожиданно оказался человеком вполне воспитанным и весьма одобрительно отнесся к желанию Харлана занять место шерифа – хотя, по словам Харлана, было довольно трудно понять, когда мистер Крейс говорит искренне, а когда исключительно из вежливости.
– Ну, ты же знаешь, каковы они, эти англичане, – сказал Харлан.
