Однако сама она считала эти годы счастливыми. В тот период все воспринималось как-то чуточку легче, и казалось, что жизнь потихоньку начинает выправляться. Ивлин, которая по-прежнему жила в ее душе, было тогда около девяти, и она, не переставая, трещала, давала массу советов, а иногда даже хвалила мать за приобретенную сноровку в фермерских делах. У Эммета дела в газете тоже шли хорошо, и он был полон радужных надежд насчет того, что в скором времени сумеет расплатиться с выросшим до небес долгом Санди Фриду. Но другие газетчики в гости к ним никогда не приходили – странные существа, думала Нора, вечно строят заговоры, вечно им хочется в чем-то обойти соперников, сделать что-то большее, напечатать какую-то более злую статью, вызвать ажиотаж событием, которое этого вовсе не достойно.
Конечно, далеко не все ее дни тогда были наполнены счастьем. Если ее всегда огорчало, когда Эммет уезжал из дома, то еще тяжелей ей было смотреть на мужа после его возвращения, после того как она провела несколько недель в обществе Харлана. Ее душа была исполнена ужаса из-за собственного «предательства»; она теряла аппетит; она жестоко спорила с мужем по любому поводу. Но Эммет, считая это реакцией на его долгое отсутствие, воспринимал ее выходки с удивительным терпением.
Наибольший упрек, какой он себе позволил за все время, – сравнить свой приезд домой с возвращением в змеиное гнездо. Но и тогда он ухитрился эту, по сути дела, жалобу превратить в шутку. «Приходится очень осторожно ноги ставить», – только и сказал он, подходя к жене на цыпочках.
Она тогда рассмеялась, хотя ей очень хотелось сказать: «А ты попробуй еще и дышать вполсилы».
Ибо именно такое ощущение возникало у нее, когда она чувствовала, как сильно ее тянет вырваться из привычной спокойной рутины навстречу некой возможности, некому повороту событий, который, казалось, неизбежно унесет ее и Харлана на самый край опасной пропасти. В любой миг Харлан мог открыть ей свои чувства и изменить все на свете. Подобная возможность в то время помогла ей выжить – отвлекла от непрерывных мыслей о гибели Ивлин, научила сдерживаться, воспитывая мятежных сыновей, заставила не думать о том, что она, возможно, застрянет здесь до тех пор, пока Эммет либо потерпит неудачу, либо окажется победителем, а это может случиться и сегодня, и через неделю, и через двадцать лет, когда ее песенка будет уже спета и она станет старухой.
Но человек вполне способен привыкнуть обходиться и без чего-то существенного. Смогли же бесчисленные здешние авантюристы, значит, и она должна смочь. Сколько бы ни пришлось это терпеть – шесть недель или шесть месяцев. Иногда, правда, приходилось терпеть и год, в течение которого единственной передышкой могла послужить какая-нибудь шумная вечеринка, когда толпа гостей буквально выталкивала ее и Харлана в какой-нибудь тихий уголок, где они и продолжали разговор, прерванный несколько месяцев назад, однако запомнившийся обоим до последнего слова. Каждое из таких свиданий Нора хранила в памяти и постоянно пересчитывала каждое их мгновение, и мгновения эти, выбравшись из своего уголка памяти, охотно исполняли перед ней свой возбуждающий танец. Так проходил год за годом, лето сменялось зимой, а время для них обоих по-прежнему было наполнено встречами и расставаниями.
А затем наступила зима 1889-го – опустошающая души, насквозь промочившая землю своими ливнями. Та зима с легкостью съедала целиком горные склоны, хороня под оползнями целые ранчо и безжалостно глотая тех бедняков, что еще надеялись выпросить у полностью выработанных месторождений хотя бы крупицу драгоценной руды; и все это выглядело настолько катастрофично, что Нора начинала думать, нет ли в этих явлениях природы чего-то библейского. Если мне удастся все это пережить, загадала она, то Харлан вернется, оставив свое последнее место работы в Техасе, а Эммет уедет в Денвер, на ежегодную встречу газетчиков.
