Именно на этой работе я научился ценить тайны. Раз в несколько дней по вечерам, проткнув натертые седлом мозоли, я позволял себе маленькое удовольствие: доставал из почтовой сумки какое-нибудь письмо, но только одно-единственное, которое я порой выбирал часами, изучая почерк на конверте. Я даже коня своего спрашивал: «Ну, что нам сегодня выбрать? Любовное письмо или «семейные новости»? Затем я аккуратненько вскрывал верхний клапан конверта и, сидя у костра, читал письмо вслух. Люди писали о своей здешней жизни и хотели, чтобы их близкие, живущие в других местах, узнали о ней как можно больше. Джон, твоя сестра идет на поправку. Салли, мы с мамой очень за тебя рады. Тим, вчера умер твой папа, – такие письма всегда были самыми странными. Я первым узнавал горестную весть из чьей-то чужой – не моей собственной! – жизни, а бедный Тим где-то там впереди еще жил спокойно, будучи уверенным, что его отец по-прежнему топчет зеленую траву в этом мире. И вскоре я поскачу во весь опор, привезу ему это письмо, и он узнает горькую правду – а мне будет казаться, что сама темная ночь, раскинув крылья, летела за мной подобно плащу, а свод небесный у меня над головой был поистине безграничен.
В Сан-Франциско я передавал привезенные письма начальнику почты, отправлялся в одно уютное местечко в Чайна-тауне, там усаживался с трубкой и думал о доставленных письмах. Мне представлялось, что я сосуд, хранящий тайны чужих людей, которые живут далеко отсюда и даже не подозревают, как много мне известно об их личной жизни. А интересно было бы узнать кого-то из героев этих писем на улице, думал я. Подойти к нему и сказать, например: «Чарлз, я вез письмо от твоей любовницы. Может, твоей жене любопытно было бы об этом узнать?» Удивительно мощное чувство. Ведь тот, кто знает твои тайны, и тебя самого знает как облупленного – а кому это понравится? Никому. Никто не хочет даже представить себе, что какой-то незнакомец вдруг взял да узнал всю твою подноготную.
В итоге я с этой работы ушел, почувствовав, что знаю о мире куда больше, чем это возможно для одного человека.
Да, верно, миссис Ларк: это было поистине пленительное чувство, благодарю вас. Именно так. Наверное, я мог бы всю жизнь заниматься подобной работой. Но тут как раз появился телеграф, потом началась война, и я перебрался на север, где некоторое время занимался охотой на буйволов. Вот уж действительно чертова работа! И самое неприятное в ней было то, что люди, которые этим занимались, были все какие-то безрадостные, безрассудные и холодные; да и вообще, что это за жизнь – торчать в убогой мрачной хижине с обожженными раскаленной винтовкой руками, а под ногтями и в волосах у тебя засохшая буйволиная кровь.
Как вы там, шериф? Вы что-то побледнели. Просто не представляю, отчего это мисс Кинкейд так задержалась. Хорошо, ждем еще буквально пару минут, и я еду за доктором.
Но позвольте мне все же закончить свой рассказ. Когда я зимой 1865-го вновь вернулся на юг, в Миссури, война хоть уже и закончилась, но только на словах. В горах все еще скрывались отряды ополченцев, а на равнины лавиной хлынул народ с новыми запросами и потребностями. Казалось, вся их прежняя жизнь потерпела поражение, и теперь им ничего другого не остается, кроме как идти вперед по этим заросшим шалфеем равнинам либо навстречу собственной смерти, либо навстречу совершенно иной, новой, жизни. Разумеется, первое было более вероятным: на этих равнинах все еще по праву обитали индейцы – кайова, сиу, команчи, – так что очень многие во время этих переходов погибали. Не меньше погибло и во время строительства фортов на берегах рек Платт и Йеллоустоун, которые возводились с той скоростью, с какой успевали рубить лес. Заодно строили паромы и мосты.
И у меня возникло ощущение, что все вдруг поняли то, что сам я знал уже много лет: Запад сулит слишком чудесные перспективы, чтобы такой возможностью не воспользоваться. Люди устремились туда со своими фургонами и овцами, тяжело ступая натруженными ногами, чтобы создать новую жизнь, которая лишь таким, как я, давно узнавшим эту тайну и хранившим ее долгие годы, может показаться излишне жестокой и, пожалуй, несколько перенаселенной.
Америка преображает людей, знаете ли. Как никакая другая страна. Она преображает каждого – мужчину, женщину, ребенка. Такое у этих равнин появилось предназначение в то самое мгновение, когда первый человек взобрался на вершину здешнего холма, окинул взором расстилающийся во все стороны простор, охнул от восторга и сказал себе: все это для меня, для меня одного, и я единственный, кто понимает, что жить здесь должны только гордые и сильные люди.
И хвала Господу за этого первого наглого ублюдка. Если бы не он, никого из нас здесь бы не было.
Но и ему тоже следует нас благодарить. Мы о нем помним, и благодаря этому он жив.
Надеюсь, я не слишком наскучил вам своим рассказом, миссис Ларк? Я просто никак не решаюсь сказать главное.
