Это были индейцы, твердила она после смерти Ивлин. Пятеро верховых. Она упорно повторяла это, даже когда Эммет вместе с несколькими соседями объехал все вокруг, но никаких следов индейцев так и не обнаружил. Нет, их было пятеро, я уверена, твердила Нора. И это точно были апачи, уж их-то она знает. А иначе зачем бы ей так долго прятаться на кукурузном поле и лежать пластом под палящим солнцем? Да она молилась только об одном: как бы они кукурузу не подожгли.
А все остальное пусть объясняет Док Альменара, решила она, уж больно многие хотели знать, как это ее малютка получила тепловой удар. Попросту перегрелась на солнце. Можно сказать, утонула в жарких солнечных лучах.
Тогда ведь было лето. И они только что построили свой первый дом. Эммет погнал куда-то их овец. Ивлин спала, подвязанная к груди Норы на манер индейских скво. Нора понемногу таскала в дом воду, остро ощущая и собственное одиночество, и уединенность их жилища. Она то и дело посматривала в сторону горизонта и вдруг на вершине гряды заметила всадника. Правда, всего одного. Темноволосого мужчину на пегом коне. Тогда здесь еще не было настоящей дороги, и спуститься к ним на ферму он мог только по извилистой тропе, вьющейся по щеке столовой горы и то и дело исчезающей среди густого кустарника. Между кустов временами мелькала кожаная упряжь и пятнистая лошадиная шкура. А волосы у всадника были точно очень темные. И лошадь пегая. Это апачи, тут же решила Нора. Это слово – апачи – жило в ней давно и точило ей душу, точно некий недуг, особенно после того, как примерно месяц назад отряд конных индейцев совершил налет на одну ферму. Слухи об этом событии и о том, что индейцы там натворили, разлетелись по всей округе, и в Амарго, естественно, тоже; рассказывали, что запах горелого коровьего и буйволиного жира чувствовался за много миль, а страшный пожар, который выл, вздымая тучи пепла, добрался, наверное, и до границ царства мертвых. И пока соседи Норы гадали, когда и кто в следующий раз станет объектом мести разгневанных апачей, столь внезапной и несоразмерно жестокой, сама Нора сидела себе тихонько и думала: несоразмерная месть? Да я бы тоже стала безжалостно вам мстить, если бы моих детей зарезали и бросили под палящим солнцем. Я бы тоже вырезала вам языки и глаза, а внутренности исполосовала.
А все-таки и она когда-то ни за что наказала ту старую индейскую женщину. Обыкновенную старуху, которой всего лишь захотелось подержать на руках маленькую Ивлин, вдохнуть молочный запах ее дыхания, поцеловать пухлые пальчики, сжатые в кулачки, – и, наверное, таково было ее желание всего лишь потому, что ее собственные дети когда-то давно, а может, и вчера, были убиты во время очередного налета на индейское селение. За что же она, Нора, эту женщину наказала? Почему тогда у нее не хватило сердца и ума, чтобы позволить старухе немного поиграть с девочкой?
Когда же она увидела того всадника на пегом коне, то сразу решила: вот сейчас она и придет, моя смерть, которую мне каждый день предсказывали. Ведь именно так и случалось со всеми, кто считал, что вправе пользоваться здесь неограниченной властью. Каждый вечер, проведенный в этих местах, для Норы был полон страха. Кровь бросилась ей в голову, а сама она на несколько секунд словно застыла и тут же, очнувшись, поспешила спрятаться в поле.
Она бежала сквозь высокую траву до тех пор, пока не споткнулась и не упала ничком. Сверху нещадно палило солнце. Прямо перед носом у Норы желтели в траве косточки мыши-полевки. На шее она чувствовала теплое дыхание Ивлин, которое быстро становилось все более частым и судорожным. И вскоре Нора перестала что бы то ни было замечать, лишь с ужасом слушала эти мучительно короткие вдохи и выдохи, время от времени прерываемые жалобным попискиванием. Как ни удивительно, малышка ни разу не закричала и не заплакала. Задрав юбку, Нора с головой накрыла ею себя и девочку, чтобы уж точно никаких звуков не донеслось из той впадинки, где они обе притаились. Вскоре где-то возле их дома послышался стук копыт. Потом какой-то человек крикнул: «Эй, хозяева!» – почему-то по-английски, и Нора догадалась, что это он нарочно, что он просто хочет выманить ее из дома. Он все продолжал кричать, но голос его казался ей незнакомым – она тогда совершенно обезумела от страха, да и воображение рисовало ей самые ужасные картины.
К тому времени, как этот человек уехал, у Норы от жары полопались все сосуды в глазах; они были красные, словно налитые кровью. Ивлин стала прямо-таки обжигающе горячей и беспокойно металась, забывшись лихорадочным сном.
