– В этом еще нужно как следует разобраться. И сейчас вам как раз и предоставлена возможность определить, в чем же заключаются ваш долг. – Он протянул ей руку. – Поверьте, миссис Ларк, меньше всего на свете я хотел бы иметь дело с какими бы то ни было неприятностями, связанными с вашей семьей. – Рука у Крейса была теплой, и никакой особой неприязни у нее не вызвала. А в лице его Нора заметила нечто вроде слабых следов смирения – словно некогда они вместе совершили страшное преступление и теперь в последний раз предались воспоминаниям, прежде чем навсегда разойтись и больше друг с другом не встречаться. Ей и прежде не раз угрожали мужчины, но она никогда так остро не чувствовала себя похожей на одного из них. – Мое предложение остается в силе. И то, что я вообще его вам сделал – имея в своем распоряжении множество различных способов довести вас до полного разорения, – доказывает, по крайней мере отчасти, сколь высоко я вас ценю. Примерно то же самое я сказал и вашему мужу. Я не испытываю ни малейших иллюзий относительно той формы борьбы, какую вы способны против меня вести, однако борьба с вами – это отнюдь не то, к чему стремлюсь я. Я вовсе не намерен порочить вас и возобновлять ненужные сплетни по поводу смерти вашего ребенка. Мало того, миссис Ларк: меня очень удивило, что сам Эммет вовсе не был удивлен моим сообщением о том, что на самом деле случилось с вашей маленькой дочкой. Ему, похоже, все это уже было известно. Так что я очень прошу вас: еще раз хорошенько подумайте. Если вы откажетесь, все ваши страдания и утраты будут напрасными. На ваших сыновей будут охотиться по всей стране до конца жизни. У вас останется только младший сынишка. А всем нам хорошо известно, как это опасно, когда у тебя один-единственный ребенок. Он, кстати, здорово увлекся стереографом – хоть и видит только одним глазом. Мне думается, он был бы счастлив, если бы со временем получил возможность увидеть воочию хоть что-то из того, что изображено на этих картинках. Причем увидеть обоими глазами. – Уходя, Крейс не сказал «мэм», не поклонился и к шляпе не прикоснулся. Что ж, по крайней мере, честно. Он лишь крикнул уже из коридора: – Идем, шериф!
Еще довольно долго было слышно, как он в темноте готовит своих лошадей. Харлан успел подняться и стоял, опершись о стол. Было видно, что он уже собрался с силами и в состоянии снова посмотреть на Нору. А вот двинуться с места сил у него пока не хватало. «Неужели он ждет, что я подойду и помогу ему?» – подумала она.
– Я сразу хотел тебе рассказать… о том, что утром случилось, – наконец сказал он. – Я правда собирался все рассказать. Просто не успел. Никак не мог начать. Вот и все.
Как странно, думала Нора, с одной стороны, я ощущаю сверхъестественную проницательность, а с другой – замечаю всякую второстепенную ерунду: стертую подушечку пальца на ноге; какой-то камешек, попавший в правый башмак, или еще что-то, колющее ступню; боль в натруженных пальцах ног, потому что весь этот жаркий, отвратительный, принесший ей столько страшных ударов день провела в новых, подаренных Эмметом сапогах, так и не пожелав ему признаться, что они ей малы; мучительно ощущала она, разумеется, и свою застарелую жажду, ставшую уже такой привычной, что о ней и упоминать-то не стоило, поскольку подавить ее было нечем; она также чувствовала некий дискомфорт в животе, пока еще не боль, но нечто такое, что вскоре могло стать болью, ибо кусок жареного мяса явно не пошел ей на пользу и нормально перевариваться не желал; еще ее преследовал запах собственного пота, застывшего под мышками и пропитавшего волосы на голове, а также отвратительная вонь от пригоревшего жира, исходившая от сковородок, которая, скорее всего, будет держаться на кухне еще несколько дней. Каким все-таки удивительным свойством обладает человеческое тело – одновременно фиксировать столько разнообразных ощущений и впечатлений, воспринимая все сразу и по отдельности. Как странно, что ее тело, обладающее подобными способностями, в данный момент совершенно не связывает облик того мужчины, что стоит перед нею, со словами, слетающими с его уст. Вполне возможно, это последние слова, какие она когда-либо услышит от Харлана, и, как ни странно, это слова о Джози.
Джози.
Он сказал, что обязательно позаботится о том, чтобы Док приехал и осмотрел Джози.
– Это неправда, что я испытываю к тебе жалость, – продолжал Харлан. – Я никогда ничего подобного не говорил. Никому. Никогда.
И он, хватаясь за стены, добрался до двери и вышел из дома.
