Лихорадка у нее не прошла ни к вечеру, когда вернулся Эммет, ни к следующему утру. Примчавшийся утром Док Альменара первым делом раздел девочку и некоторое время подержал ее в тазу с холодной водой, заботливо поддерживая рукой головку с пучками младенческих волос и время от времени поливая ее водой. Норе он не разрешил даже прикасаться к дочери, разве что понемногу смачивать ей тельце прохладной водой. В последние часы своей жизни Ивлин, хоть и была по-прежнему горячей, как раскаленная плита, вдруг стала похожа на себя прежнюю. Крошечное личико вновь стало серьезным, даже суровым, и кулачки выглядели раз и навсегда сжатыми в приступе необъяснимого гнева.
Через два дня – а может, через тысячу лет, – они похоронили Ивлин на холме за домом.
И к ним стали вдруг приходить женщины из города с пирогами и пустыми сожалениями, а потом – когда женщины решили, что времени прошло уже достаточно, – и с вопросами о том, что же все-таки случилось. Что, что случилось там, в поле, Нора?
Она сказала, что вынуждена была там спрятаться. И лежать неподвижно под палящим солнцем.
Потому что там были индейцы. Пятеро. Апачи.
Затем, уже в октябре, вдруг явился выразить свои соболезнования Армандо Кортес. Он держал Нору за руку и твердил: «Боже мой! Да если б я знал, какая беда случится, я бы попозже выехал, а не средь бела дня. Если бы я только знал! Ведь я мог бы вас дома застать. Или, наоборот, оказаться возле поля, когда там эти индейцы появились».
И тут Нора все поняла. Темноволосый человек на пегом коне был совсем не индейцем. Это был тот самый Армандо Кортес, что сейчас стоял перед с нею и ронял ей на руки горячие слезы. Армандо и сам был отцом маленьких дочерей, и он весь холодел, представляя, что с ним было бы, если бы ему пришлось своих девочек хоронить. Нора хорошо это себе представляла. И страстно желала этого.
Если бы не Эммет, которого она все-таки очень любила, она бы в тот же день сунула голову в петлю. Или, в крайнем случае, на следующий день. Она с детства помнила, что соседки в таких случаях говорили: «Она себя порешила». Мысль об этом приходила ей в голову каждый раз, когда непрошеные гости уходили, оставив ее одну, и дом сразу начинал казаться пустым и безжизненным; или когда муж мягко пресекал все ее разговоры о возвращении домой в Айову или все равно куда, где не бывает таких вечеров и такой жары, от которой дети словно варятся заживо внутри собственной кожи; или когда к ним заезжал Армандо – а он теперь заезжал особенно часто, потому что как бы заново проживал свою жизнь внутри построенной Норой лжи и каждый божий день мучился, подсчитывая, сколько всего изменило бы его решение выехать в тот день на свою невинную прогулку чуть раньше или чуть позже.
Иногда Норе хотелось все честно ему рассказать. Освободить его от бремени этой вины, от уверенности в том, что отныне его судьба неразделимо и страшно связана с ее судьбой. Однако она все продолжала повторять: индейцы. Пятеро. Апачи. Конечно, она уверена. Конечно, она знает, как они выглядят.
Она действительно это знала, но ей верили так абсолютно и безоговорочно, как никогда не верили за всю ее жизнь. Верили ее лжи. И эта ложь, которую она тогда с такой легкостью выговорила, понеслась дальше – так приходит и уносится куда-то ночная тьма, – за пределы их городка. Эта ложь утвердилась в устах и умах не только местных женщин, но и фрахтовщиков, и даже солдат, и пропитала их души вплоть до той тончайшей оболочки, что отделяет от людей великое зло и поистине бескрайнюю тьму, столь всеобъемлющую, что каждый раз, когда Нора об этом думала, ей почти удавалось убедить себя, что не она всему виной. Разве могла она стать причиной столь всепоглощающего зла?
– Как ты думаешь, какие-то другие люди могли столкнуться со злом из-за того, что я тогда об индейцах сказала? – спросила она у Харлана, когда все же, собравшись с духом, рассказала ему правду.
Однако его взгляд, устремленный на нее, и после этого признания ничуть не изменился и все так же был полон веры и любви.
– Нет, – сказал он, – я думаю, это невозможно. Нет, конечно же нет!
Ну что ж. У нее на глазах первая ее ложь, похоже, породила еще одну. И ходить за доказательствами далеко не пришлось: достаточно было посмотреть на Армандо Кортеса, медленно сходившего с ума от ужаса перед «совершенным им поступком», чтобы это понять.
А что происходило все это время в других местах, за пределами их округа? У Норы начинался нервный озноб, стоило ей об этом подумать. К счастью, большую часть времени она была так занята, что могла прогнать подобные мысли.
Так что, Крейс, бери нашу воду и нашу землю. И вместе с этим забирай все те годы, которые мы потратили на создание фермы. Забирай Десму Руис, и Дока, и Джози. Но, боже мой, ведь в этом доме живет моя дочь! Что, если она навсегда привязана именно к этому месту? Что, если она запретит мне отсюда уезжать? А если я уеду… если я уеду, я, возможно, никогда больше ее не услышу?
* * *
Похоже, дождь собирается.
