– Ну-ну, миссис Ларк. Не будьте слишком строги к нашему доброму шерифу. Люди с неясным прошлым из Чарлзбурга и Додж-Сити не так часто поднимаются до высоких постов. И уж, конечно, никогда не бывают переизбраны. А вот люди, которые знают, как обеспечить надежность самой жалкой саманной тюрьмы и как предотвратить побег заключенных, потому что сами не раз бежали из тюрем, весьма полезны. Но им отнюдь не требуется, чтобы в год выборов со всех крыш кричали о том, где они свои умения приобрели. – Крейс улыбнулся Норе. – Но вы-то, разумеется, это уже знаете. Ведь между вами и шерифом нет никаких тайн.
Харлан рванулся и попытался встать, но эта неуверенная жалкая попытка была остановлена кулаком Крейса, опустившимся прямо на поврежденное колено шерифа. Каким-то далеким краешком своей души Нора удивилась действенности этого примитивного метода – но на самом деле ей казалось, что все это происходит где-то в другом месте и с людьми, которых она не знает, даже Харлан, откинувшийся на спинку стула с побелевшим от боли лицом, ей не знаком.
А Крейс продолжал:
– А знаете, кто еще хранит тайны мужчины? Его жена. Смешная это вещь – брак. Я-то лично никогда не находил в браке особого утешения, но со временем понял, что брак порой важнее всех прочих важных вещей в жизни человека – его прошлого, его дружбы. Но он, разумеется, не вечен, что и делает его таким опасным. Ибо под конец столь прочного союза каждый из супругов превращается в склеп, где похоронены тайны его второй половины. Или, если угодно, в некое нераспечатанное письмо, ждущее правильного читателя. Иногда возможность узнать содержание этого письма обеспечивается деньгами. Но гораздо чаще, особенно если душевная рана глубока, вполне достаточно просто вызвать презрение. Ибо ничто так не ранит душу, как неверность. Даже если она не доведена до конца. И, похоже, незавершенная неверность ранит особенно сильно. Вот и представьте себе, как может быть больно жене человека, который не в силах скрыть свою любовь к другой женщине, да еще и замужней. – Харлан, кажется, что-то говорил – кажется, он произнес ее имя, – однако Нора его почти не слышала: ей казалось, что уши у нее забиты какой-то непонятной плотной массой. – Подумайте, как сильно эта оскорбленная жена хочет облегчить душу, доверившись кому-нибудь – хотя бы, например, горничной, – и как эта самая горничная, в свою очередь, облегчит душу, болтая с незнакомыми людьми, и это может происходить как дома, так и где угодно еще, и, может быть, эти незнакомцы окажутся достаточно внимательны и не только угостят ее виски, но и позволят ей говорить сколько угодно. Легко ведь представить, как она скажет: «Господи, да наш шериф просто очарован этой воображалой из Аризоны – ни на шаг от нее не отходит! Жалеет ее. Считает, что должен спасти бедняжку, ведь она и так уже наполовину сломлена, ибо несет в душе такое страшное бремя, как убийство собственного ребенка. Да неужели весь город поверил, что это произошло, потому что она от индейцев пряталась? Неужели кто-то мог поверить, что эта дуреха способна отличить вооруженного индейца от бедняги Армандо Кортеса, который ехал к ней, держа в руках – что? Каравай хлеба, кажется? Боже мой, можете вы себе такое представить? Просто ужас!»
Крейс встал, взял в руки пиджак и заявил:
– В общем, так, миссис Ларк. Если вы думаете, что шериф в этих делах будет на вашей стороне – что ж, ладно. Но я, надеюсь, дал вам возможность усомниться в этом. – Он слегка поклонился Норе. – А теперь я поеду за доктором.
– Как умер мой муж?
– Что за глупости вы говорите, Нора! Он в Калифорнии.
– Я хотела бы знать, как он умер.
– Хорошо, предположим, он действительно умер – но зачем вам подробности? – Крейс снял с вешалки шляпу. – Я был рядом с отцом, когда он умирал – с тех пор уж лет двадцать прошло, – но меня еще долго терзали всевозможные тревоги и страхи. Не холодно ли ему? Не испытывает ли он боли? Думает ли он обо мне? О моих братьях? О моей матери? Был ли он в последние мгновения своей жизни тем же человеком, какого я помню, или же превратился в груду невнятных мыслей, слетевшихся из самых дальних и невероятных уголков его памяти? – Крейс надел пиджак, расправил плечи, поправил воротничок сорочки. – Но я так и не услышал ни одного сколько-нибудь удовлетворительного ответа ни на один из моих вопросов; я лишь испытывал удовлетворение, поскольку честно исполнил свой долг и остался с ним до конца.
– Вы хотя бы этот долг исполнили.
– Ну, если принять вашу точку зрения – а вы считаете, что братья Санчес виновны в смерти вашего мужа, – то вы должны считать, что ваши сыновья тоже свой долг исполнили.
– А как насчет моего долга, мистер Крейс?
