Он был такой огромный, что уже одно это вызывало оторопь. Легко раздвигая высокие ветви сосен, он вышел из укромной лесной тени и остановился на траве перед домом. В лучах утреннего солнца он казался почти красным; отчасти это было связано еще и с тем, что его густая шерсть была буквально насквозь пропитана невероятным количеством красноватой пыли. Темная гривка спускалась длинными прядями от макушки верблюда вниз по всей длине шеи, постепенно становясь все гуще и превращаясь в настоящую спутанную гриву, в которой застряло множество всяких колючек, веточек и сухих листьев, отчасти уже превратившихся в порошок.
С морды у верблюда свисали остатки сгнившей узды.
Его бока в самом широком месте были перехвачены почерневшей от времени подпругой, врезавшейся в ребра и пока еще удерживавшей на месте седло с мертвым ездоком в синем мундире[65], который был примотан к седлу и к самому верблюду сложной системой веревок, толстых, истрепанных и похожих на лозы дикого винограда.
Часть 9
Солт-Ривер
Знаешь, Берк, если бы я все время обращал внимание на твое негодующее ворчание и плевки, мы оба давным-давно бы сдались, еще в том мерзком лагере лесозаготовителей. Вечно ты изображал из себя норовистую злобную тварь, плут ты этакий, притворщик ворчливый. Впрочем, ты и теперь такой же, и если бы не тот выстрел… Хотя, если б тот выстрел не остановил тебя там, в ущелье, возле старого речного русла, ты бы, черт проклятый, совсем бедную девочку затоптал. Я вот только не понимаю, чего это ты теперь так затормозился? Если у тебя вчера сил хватило, то и сейчас их вполне достаточно.
Разве ж мы с тобой давно уже не решили, что ничего иного нам не остается – только еще раз попытаться отыскать Джолли?
Помнишь, когда мы его в тот раз нашли, он так и застыл, обхватив себя руками, в дверном проеме своего домика. И лица у нас обоих были мокры от слез, когда он наконец собрался с силами, пересек двор и обнял меня.
Затем был долгий день. Люди, собиравшиеся в полдень на площади, чтобы поиграть в шахматы, забросили их и потянулись к нашему дому, чтобы подивиться на тебя и послушать наши рассказы о том, что с нами было. Труди – жена Джолли, его жена, с удивлением думал я, женщина, на которой он женился, уроженка мексиканской Соноры, маленькая, с чудесными глазами, с явной примесью индейской крови, с красивыми пальцами пианистки и католическим крестом на шее, – устроила настоящий пир, и мы, беседуя, просидели в саду до самого вечера, когда тени стали совсем длинными. А потом Джолли разыскал где-то в доме свое рогатое седло, притащил его, и ты, Берк, даже позволил ему тебя оседлать. И вы сделали несколько кругов по городской площади. Джолли щелкал языком, что-то кричал, и ты бежал вприпрыжку, испытывая, по-моему, настоящее наслаждение.
А вечером пошел дождь и загнал нас в дом. Все стены там оказались увешаны рисунками Джолли. У него и в прошлые времена была целая коллекция всяких рисунков, а теперь, как я заметил, к ней прибавились разные сценки, запечатленные им во всевозможных лагерях поселенцев. А еще там были столовые горы, заросли гигантских кактусов с плоскими, как весла, листьями и мохнатые юкки. Я обнаружил также зарисовки верблюдов и отдельных частей верблюжьего тела, а еще – отдельных частей человеческих тел, чаще всего он рисовал глаза и руки. Нашел я и портреты членов нашей тогдашней компании – Джорджа, Неда Била и других. В общем, это был некий каталог жизни Джолли. Труди сняла со стены один рисунок – это был мой портрет, – сочувственно на меня глядя, сунула его мне под нос и сказала:
– Ты не расстраивайся, Мисафир. Время никого не щадит.
У Труди и Джолли с трудом получалось общаться на английском языке, однако они прекрасно обходились и без слов, общаясь друг с другом с какой-то удивительной нежностью и немного суетливой предупредительностью – словно постоянно мешая друг другу, но и радуясь этому. После того как Труди легла спать, мы с Джолли еще немного посидели на улице. Над холмами торопливо проплывали прозрачные стада облаков. Ты, Берк, устроился в переднем дворе и лежал, подогнув ноги, немного вымокший, но страшно довольный, и каждый раз поднимал голову, слушая, как шуршат капли, падая с потревоженных ветром ветвей деревьев. И, по-моему, нас обоих охватило странное ощущение, будто мы присутствуем при конце чего-то очень важного.
– Почему хозяйка дома называет тебя Филип?
– Это мое старое имя. Филип Тедро.
– Ты его снова взял?
Джолли мотнул головой в сторону дома:
– Иначе мы не смогли бы пожениться.
– А как же твой хадж?
– Думаю, он по-прежнему считается, пока Аллах слышит мои молитвы.
– Неужели ты их все до сих пор помнишь?
Джолли не ответил, поднялся и предложил:
– Давай-ка лучше посмотрим, насколько ты загнал этого замечательного парня.
