И он принялся осторожно ощупывать тебя, Берк. Оказалось, что зубы и суставы у тебя в хорошей форме, а вот вес надо бы еще набрать – Джолли сразу догадался, что ты долго и тяжело болел. Кроме того, он заметил, что ты склонен как бы немного щадить правую ногу, и посоветовал мне более равномерно распределять груз, который тебе приходится нести.
– А твое старое седло, – заключил Джолли, – это полный хлам.
– Я как-то не ожидал такой плохой оценки.
– Но это если ты, конечно, все еще хочешь стать настоящим погонщиком верблюдов.
– Хорошо, вот ты настоящий погонщик, а где же твой верблюд? Куда, черт побери, девался Сеид?
Умер, сказал Джолли. Схватился с более молодым и сильным самцом в период гона, и тот его забил – а все потому, что их вместе заперли в небольшом загоне солдаты из Форта Техон, которые ни черта в верблюдах не понимают. Остальные верблюды как-то рассосались за годы войны. Некоторые сумели сбежать. А некоторых продали. И только Джордж, столь же строго обращавшийся со своим кошельком, как и со всем остальным, оказался единственным среди погонщиков Неда Била, сумевшим отложить достаточно денег и сохранить нескольких своих верблюдов. Какое-то время у него с Джолли даже контракт был заключен на перевозки между тем маленьким поселком, где жил Джордж, рядом с Ранчо Ла Бреа и различными селениями в окрестных горах. Лило первое время им помогал, но потом затосковал по дому и несколько лет назад снова отправился на восток с фургонами переселенцев, с тех пор Джолли ничего о нем не слышал.
– А тебе удалось найти те леса, где каждое живое существо как бы припудрено золотом? – спросил я.
– Может, и удалось, – рассмеялся он. – После войны, когда оживилось шахтерское дело, я примкнул к армии золотоискателей, – Джолли неторопливо раскурил трубку. – Занимался разведкой. Потом стал погонщиком мулов – хотя мулы мне никогда не нравились. Гнусные твари. Мне удалось найти богатую жилу на Саут Пасс, и я некоторое время там прожил – но жила быстро иссякла. А потом мне встретилась Труди, которая весьма настойчиво потребовала, чтобы я от такой жизни отказался.
Вот тут я ему откровенно завидовал. И честно ему об этом сказал.
– Тебе не только Тихий океан увидеть довелось, но и такую жену найти, которая оказалась вполне способна тебя выносить!
– Да, наверное, ты прав. – Джолли улыбнулся этой своей далекой улыбкой. – Видишь ли, Мисафир, все в жизни имеет так много разных сторон и граней, что человеку приходится платить за то, чтобы научиться их видеть. А те, кто уже знает больше, пользуются этим. Они не указывают другим на ошибки, которые те могут совершить в будущем, – не хотят лишать себя удовольствия видеть, как эти ошибки будут совершены.
Да, пожалуй, так оно и есть, подумал я и спросил:
– Ну а чему научился ты?
Он ответил не сразу; сидел рядом со мной, курил и смотрел куда-то этим своим особенным взглядом – будто в далекую даль, – и я, глядя на него, вдруг на мгновение почувствовал, что время сыграло со мной шутку и я как бы снова возвращаюсь в прошлое и становлюсь при этом совершенно другим существом. Если бы в этот миг где-то там, впереди, прозвучал сигнал горна, тело мое само приняло бы решение, что делать: разбить лагерь или поспешно сниматься с места, расседлать верблюда или оседлать его и двинуться куда-то во тьму, на запад, где каждая тень в пустыне встретит меня как друга.
– А научился я тому, – наконец снова заговорил Джолли, – что человеку всегда нужно быть хоть капельку недовольным.
– Ну, это довольно легко, – сказал я. – Я, например, за эти годы понял, что человек, в общем-то, ничего со своим недовольством поделать не может.
Он рассмеялся.
– Но ведь так и должно быть, Мисафир! Если ты слишком многим удовлетворен, это способно привести тебя к мысли, что ты мог бы иметь и больше. Или – что еще хуже – заставить тебя думать о том, каково тебе придется, если все это у тебя отнимут.
– А ты боишься, что у тебя могут что-то отнять?
– Да. Труди.
– Но тогда как же тебе удается сохранить это чувство неудовлетворенности?
Джолли слегка повернулся, чтобы видеть мое лицо, и сказал:
– Я остаюсь здесь.
* * *
То был хороший год. Сомневаюсь, чтобы даже ты оценил его иначе. Мы с тобой, конечно, оба были уже и жизнью несколько побиты, и пообтрепались изрядно, но лучшей своей цели мы достигли и постепенно привыкали к приятной мысли о том, что скоро вернемся домой. Нам всего-то и нужно было помочь Джолли перевезти десять тонн соли по ущелью вдоль русла реки Хилы. Селения шахтеров и старателей в мексиканском штате Чиуауа возникали повсюду на берегах высохших древних озер. Мы возили туда воду, а оттуда соль. Я наполнял свою фляжку водой из рек Колорадо и Ююба, из наполненных весенними дождями arroyos[66], а также порой из очень странных внутренних озер, где на дне лежали огромные морские звезды, еще в древности запертые в камне.
Так мы и сновали с тобой месяц за месяцем туда-сюда, впервые со времен Грейвнека ночуя чаще у очага и под крышей, чем под звездным небом. И это было очень приятно.
