Однако великая идея создать собственный верблюжий караван уже целиком захватила Джолли и лишь крепла и разрасталась. Мы поймаем верблюда, которого видели эти старатели, а также всех тех, что странствуют вместе с ним, и станем возить грузы на север, на восток и, возможно, сумеем даже получить контракт на грузовые перевозки для железной дороги. А потом и Джорджа из Калифорнии к себе позовем. Я слушал его, смотрел на тебя, и мне казалось, что подобные разговоры тебе совершенно не нравятся.
Не нравились они и Труди. За день до намеченного похода туда, где мы надеялись увидеть этих «диких верблюдов», я чинил протекающую крышу, а Труди вышла, чтобы подержать мне лестницу. Я ужасно боялся что-нибудь уронить ей на голову, но она даже лица не поднимала, когда мимо нее пролетал случайно сорвавшийся с края мастерка комок глины. Она долго молчала, потом вдруг сказала:
– Вот ведь каков этот Филип! Последние два года он и мечтать забыл, что ему когда-нибудь еще верблюд на глаза попадется. А теперь ему трех верблюдов подавай, никак не меньше!
– Он просто очень заводной, Труди. Вряд ли мы и одного-то там найдем.
– Даже если вы ни одного не найдете, то вскоре он еще что-нибудь придумает. Что угодно. Лишь бы отсюда уехать!
– Я уверен, что у него и в мыслях такого нет, – соврал я, и она так на меня посмотрела – только Труди умеет так смотреть, молчать и этим добиваться своего. Я даже начал сомневаться, позволит ли она мне хотя бы вниз слезть.
– А тебе не кажется, – снова заговорила она, – что Филип уже столько по свету странствовал, что этих странствий с избытком не на одну жизнь хватит?
Нет, мне так не казалось. Хотя потом выяснилось, что мне не были известны кое-какие стороны более ранней жизни Джолли, а она обо всем об этом знала. Я, например, не знал, что мать звала его «своим счастьем», но это продолжалось всего несколько коротких лет, а потом его у нее украли. Как не знал и того, что Джолли всегда считал, хоть и не мог быть в этом до конца уверен, что украл его родной отец – он, впрочем, уже долгое время странствовал с чужими людьми, когда узнал, что его отца давно нет в живых. И после этого и его старые знакомцы, и новые единодушно решили дать ему новое имя, означавшее «пленник», а когда ему это надоело и он, совершив паломничество, обрел право называться «хаджи», родственники, с которыми он давно расстался, стали называть его «предателем», хотя он уже много лет подозревал, что предателем они его считали все это время. Те турецкие парни, вместе с которыми он отправился в Алжир, так и не признали в нем своего, а потому называли его «Измири», что значит «родом из Измира». А вот арабы называли его турком, но это не так долго продолжалось, потому что потом он оказался в Америке, и здесь его все стали называть арабом, и он покорился и долгое время жил под именем Хай Джолли, которое ровным счетом ничего не значило для тех, кого он знал прежде.
– Для меня это имя кое-что значит, – возразил я, и мне почему-то вдруг стало страшно. – Разве не так я называл его много лет с тех пор, как мы познакомились?
– По-моему, это нормально, – сказала Труди. – Он говорит, что и тебя твоим настоящим именем не называет.
И после всего этого ее муж снова стал Филипом Тедро, избавившись от надоевшего и тяжким трудом заработанного прозвища, но оказавшись настолько одиноким в своей преданности Аллаху, что теперь как бы закрывался ото всех своей верой, точно броней, и никто уже не мог к нему подобраться – даже если б и нашелся человек, готовый разделить с ним его веру, даже если б сам Джолли не чувствовал себя единственным магометанином на свете.
– А почему он не проповедует? – спросил я.
– Говорит, что у него для этого образования не хватает. И чем больше проходит времени, тем сильней его уверенность в том, что он ничего не знает.
– Ну, не знаю, – сказал я. – Что такого особенного в исламе? В любой религии главное – следовать правилам и любой погодой восхищаться.
Но Труди мучил другой вопрос: что хорошего дали Джолли бесконечные скитания, если он снова, черт бы его побрал, собирается их продолжить?
– Ну как же, – удивился я, лишь потом осознав, как это было глупо, – ведь именно скитания подарили ему тебя.
Труди нахмурилась. Мне даже показалось, что сейчас она возьмет и так тряхнет лестницу, что я кубарем на землю полечу.
