Однако мы были настроены весьма решительно и, желая ни в коем случае не позволить этому невоспитанному служителю церкви помешать нам довести до конца свое благотворительное действо, наперебой принялись доказывать, что проклятая мельница – самая лучшая по эту сторону от Миссисипи. Впрочем, пробная молотьба произвела на падре совсем иное впечатление. Он пропустил сквозь пальцы полученную муку – весьма, надо сказать, грубого помола – и только хмыкнул. Второй помол оказался ненамного лучше. Джордж изрыгал проклятия, заставляя мельничное колесо крутиться быстрее и быстрее. Эб вертелся рядом, не веря в успех и став совершенно бесполезным. Сколько-нибудь благоприятное будущее для нашего Маленького Великана казалось ему невозможным. День уже клонился к вечеру, стало значительно прохладней. Между тем ребятишки украсили твою узду дикими цветами, и ты стоял с весьма самодовольным выражением на морде и с некоторым презрением наблюдал, как мы, сменяя друг друга, вращаем ручку мельницы до тех пор, пока не начнет жечь руки.
Я так увлекся, что не заметил исчезновения Джолли; заметил лишь, что он откуда-то вернулся, страшно расстроенный. Но он ничего мне не сказал, и лишь когда после меня пришла его очередь, опустившись на колени, крутить ручку мельницы, быстро шепнул:
– Я бродил по их кладбищу, Мисафир. Скажи, чьи это дети?
– Не знаю. Сироты, наверное.
– А тебе не приходит в голову, что их украли?
К тому времени, как мы заканчивали уже четвертый помол, Джолли успел и снова куда-то сходить, и вернуться, и поработать в свою очередь.
– Мне все-таки кажется, их украли, – сказал он мне.
И тут падре, который, должно быть, подслушал его слова или просто угадал их смысл, подошел к нам, ласково обнял Джолли за плечи и медленно повел его куда-то по саду. Я видел, что Джолли все пытается задать ему какой-то вопрос, а падре все продолжает говорить ровным голосом, взмахивая в воздухе своей мягкой рукой, время от времени вороша кусты и нагибая ветки деревьев чуть ли не к носу Джолли. Вскоре они принялись вслух говорить названия разных растений.
– Лимон, – говорил падре и тут же переспрашивал: – Лимон?
И Джолли неохотно отвечал по-арабски:
– Лаймун.
– Азахар?[41]
– Захр.
После этой прогулки Джолли вернулся к нам, прижимая к груди грубую сумку из джута, полную странных пахучих трав и листьев, и какое-то время стоял в оцепенении с совершенно безутешным видом.
– Ну что? – спросил я. – Украли этих детей или нет?
– Он говорит, что никто их не крал. Что их привели, дабы они научились понимать Бога в здешней христианской школе.
– Вот и хорошо. – Я вздохнул с облегчением.
Должно быть, хитрый падре заставил нас перемолоть в муку добрую сотню фунтов кукурузных зерен, а потом сказал, что такая мельница ему не нужна, и мы поволокли это замечательно хитроумное приспособление обратно. Уже спускалась ночь. Падре стоял у ворот церкви, окруженный детьми в белых рубашонках, и выкрикивал нам вслед благословения. И пока мы спускались вниз по той же тропе, Джолли все время оборачивался и спрашивал, не обращаясь вроде бы ни к кому:
– Но ведь если бы они были украдены, они бы знали об этом, верно?
Мертвые, похороненные на вершине этой горы, но в тысяче миль от родных мест, конечно, знали.
Были эти дети украдены или не были, только Джолли больше уж не расставался с тем джутовым мешком. И с тех пор нас постоянно преследовали запахи: запахи толокнянки и шалфея, невероятно яркий запах какой-то приправы из листьев, который Джолли помнил с детства, запах растения, древнее арабское название которого последовало за ним сперва в Испанию, а из Испании – в эти пустынные места, на пропеченную солнцем столовую гору, в другое полушарие, где это растение таинственным образом ухитрилось прижиться, зацвести и позвать душу Джолли домой.
На обратном пути мы попросту спустили проклятую полевую кухню вместе с мельницей в сухое русло какой-то реки и оставили там лежать в красной глине и креозоте, пока ее не найдет какой-нибудь случайный путник, нуждающийся в кукурузной муке грубого помола.
* * *
Все попытки Джорджа заставить нас обогнать передовой отряд, оказались тщетны. Когда мы подошли к небольшому городку Бахадо, Нед Бил со своей группой, вырвавшись вперед, уже успел и лагерь разбить, и усесться отдыхать в тени мескитового дерева. Мы нагнали их ближе к вечеру, издалека услышав звук караульного рожка. Сперва мы рассредоточились, чтобы не мешать людям, расположившимся на отдых, а потом в прежнем походном порядке прошли чуть дальше по обширной llano[42], пока не достигли реки Оро, вода в которой на вкус оказалась ощутимо солоноватой.
