После того как один из волков прошел совсем рядом с нашей стоянкой, таща в зубах целую человеческую руку, Джордж оседлал своего верблюда, посадил девочку позади себя и отправился туда, где, как мы полагали, должен был в настоящий момент находиться Нед Бил. Один раз она оглянулась на меня, а потом я больше никогда ее не видел. К тому времени, как завершилась наша ордалия, девочку уже благополучно передали какой-то добросердечной женщине, которая ее и вырастила; а потом, став взрослой, она села на поезд и уехала из этих мест далеко-далеко на запад, где и прожила всю жизнь. Мир вокруг с годами становился все более достойным, а о нас она никогда больше не вспоминала. Я, во всяком случае, всегда пытался убедить в этом и тебя, и себя.
* * *
Пока мы с Джолли рубили ветки и связывали их наподобие салазок, на равнине появился волк. Мы знали, что он где-то поблизости, потому что и ты, и Сеид вели себя беспокойно, а через некоторое время и увидели его. То справа, то слева от нас мелькала его серая шкура. Потом он снова нырнул в заросли сухой травы, но лишь для того, чтобы чуть позже вернуться с двумя или тремя своими сородичами. Волки уселись на опушке жалкого леска и стали за нами следить.
А мы впрягли тебя, Берк, в эти довольно неуклюжие салазки и двинулись по следу, оставленному Джорджем. Примерно через две мили мы снова услышали волков – сперва, правда, они только шуршали в траве, но потом и запели. Помнится, ты сразу разозлился: хвостом молотил как бешеный и фыркал, как локомотив. И все пытался развернуться, чтобы как следует их рассмотреть. А когда один из волков метнулся через тропу прямо у тебя перед носом, ты тут же рванул за ним, и я лишь с огромным трудом тебя удержал, иначе ты бы наверняка перевернул салазки, на которых лежал Мико. У него, бедняги, лицо стало совершенно серым, и он почти ничего не говорил, разве что все повторял: «Мне холодно».
– Он выживет? – напрямик спросил я у Джолли.
– Наверное, – ответил он. – Если эту ночь продержится, то выживет.
Наконец мы добрались до какой-то заброшенной фактории и забаррикадировались внутри пустого склада с весьма тонкими стенами. Обнажившиеся стропила пересекались у нас над головой под какими-то странными углами, и между ними виднелись звезды. Под дверью была здоровенная щель, а из стен кое-где выпали саманные кирпичи, и в дыры заглядывала ночная тьма. Снаружи доносилось пение волков. Самый отчаянный из них то и дело бросался на длинные тени, отбрасываемые нашим костром и мелькавшие в щели под дверью. Наверное, тени казались ему живыми людьми. Время от времени мы стреляли вслепую, но волки лишь отбегали ненадолго и вскоре опять возвращались.
Шоу сидел у костра, весь в поту, и бубнил:
– Небось хотите уйти, а меня тут бросить им на съедение?
– Нет, – кратко ответил Джолли.
– Я тебе не верю.
– Да не уйдем мы!
Мы с Джолли сели спиной к спине, и дула наших винтовок почти касались дыр в саманных стенах. Шоу был настолько бледен, что казался почти зеленым, и изо всех сил старался не уснуть. Видимо, опасался, что, если уснет или хоть на минуту потеряет сознание, мы его попросту прикончим. А еще он непрерывно говорил, даже пары минут помолчать не мог:
– Какое-то время я работал с одним траппером неподалеку от Медисин Боу[45]. Так он часто сам снимал с виселиц повешенных индейцев сиу, чтобы использовать их тела как наживку для волков. А когда мы с ним в одной горной долине обнаружили целую кучу зверски убитых мормонов, он ни одного из них взять для наживки не захотел. Я тогда решил, что он грех на душу брать не хочет. А он, знаете, что мне сказал? «Дело не в том, что я этим мормонам зла не хочу – дело в самих волках. Волки три недели голодать будут, но даже волоска на теле белого человека не тронут. В этом отношении индейцы куда страшнее волков».
– Ты уверен? – сказал Джолли. – Что-то не похоже, чтобы волки долго думали, сожрать им тех четверых, что на нас напали, или не сожрать.
Он положил голову Мико к себе на колени и пытался влить ему в рот сквозь стиснутые зубы хоть несколько капель воды. Я протянул Джолли свою фляжку, и Мико вдруг сам стал пить и пил так долго, что мне пришлось фляжку отобрать.
– Богом клянусь, Мисафир, – сказал он. – Это был самый лучший напиток на свете.
Потом он вдруг сел, огляделся и сказал Джолли:
– Али, я просто поверить не могу, в какой заднице мне умирать придется. – А через пару минут он уже снова впал в забытье.
Шоу пристально наблюдал за ним, потом изрек:
– Не похоже, что и ему выкарабкаться удастся.
