В свои шестьдесят – так, по крайней мере, слышала Нора – Гектор Альменара Вега неизменно занимал первое место в соревнованиях пильщиков твердой древесины, а спать ложился последним в доме. Высокий, гибкий, прямой, как гвоздь, он в любом обществе выделялся своей неукротимой энергией паука-сенокосца. Густая с проседью борода украшала его подбородок точно напоминание о том, что и шевелюра у Дока некогда была великолепной. Нора никогда не видела, чтобы Альменара был одет неподобающим образом; он всегда был в некой «униформе»: в шляпе, защищавшей его от солнца, во фраке, в галстуке, в начищенных до ослепительного блеска башмаках и в мягких перчатках для верховой езды, способных вызвать почтение у любой из антилоп, хотя их сестра и пожертвовала жизнью ради создания этих перчаток. Док уже лет двадцать служил врачом-терапевтом в Амарго, где часто стояла жара под пятьдесят градусов, но одевался всегда так, как, по его мнению, должны будут одеваться в том Амарго, каким этот город непременно станет в недалеком будущем. Он видел его деловым, шумным, с настоящим железнодорожным вокзалом, полным людей, которые склонны иметь те же воззрения, что и сам Док, способны цитировать оперную музыку, со знанием дела рассуждать о военных кампаниях и цене на золото и вообще быть представителями того общества, что Альменара загадочно именовал «рыночным». Пока что подобных людей здесь найти было трудно. Эммет насмешливо именовал их «любителями устриц».
– Честно говоря, – как-то призналась мужу Нора, – я даже рада, что у Дока такие изысканные вкусы, ведь без этого мне вряд ли довелось бы когда-нибудь черепаший суп отведать. И он, кстати, никогда не угощал нас устрицей.
Эммет стиснул жене руку и, желая ее поддразнить, сказал:
– Не стоит употреблять этих беспозвоночных singularia tantum[46].
Мальчики в итоге стали называть его Доктор Гектор. А он стал им настоящим другом, и сам во многих отношениях казался ребенком – снисходительный, веселый, способный на неожиданные выходки. Казалось, этот очаровательный человек никогда не станет взрослым. Ничего удивительного, что и теперь Тоби и Джози буквально наперегонки бежали Доку навстречу, и Тоби протягивал ему мертвую растерзанную пустельгу, точно лучший в мире приз. Док самым естественным и вполне узнаваемым жестом выразил свое восхищение, рассмотрел мертвую птицу, а затем его руки в перчатках изобразили настоящую пантомиму, рисуя в воздухе некий прямоугольник. Когда Нора подъехала к ним, наставления доктора уже подходили к концу:
– Вот так, кабальеро, и следует препарировать мертвую птицу.
– Не вздумай ничего такого делать с этой гадостью! – тут же воскликнула Нора. – Господи, Тоби, ты меня слышишь?
Док обернулся:
– Хозяюшка! Вы в город ездили? Как там наш шериф?
Нора с трудом скрыла изумление:
– Я его не застала.
Альменара подбоченился и покачал головой.
– Между прочим, сей молодой человек раздобыл отличный экземпляр пустельги, – сказал он. – Этот дар существенно превосходит мое собственное скромное подношение. – Он взял с сиденья накрытое полотенцем блюдо и церемонно подал Норе. – Pan dulce[47].
Лучше б он воды привез, подумала она и на всякий случай скользнула взглядом по задку брички, но никакого бурдюка с водой на заднем сиденье, аккуратно застеленном одеялом, разумеется, не было. Ну и ладно – тем более Эммет не любит, когда она принимает «скромные подношения» Дока. Он и так всегда берет с них слишком малую плату за свои услуги и старается заехать без предупреждения, чтобы у них не было повода отказать ему в осмотре ребенка. У Норы даже рука, которой она держала блюдо, вспотела, так долго они обменивались любезностями. Док сообщил, что его сын Алехандро чувствует себя прекрасно и учится в Мехико, а жена его, слава богу, опять стала вполне прилично спать по ночам благодаря тому, что жара в последнее время несколько спала, и чувствует себя неплохо, даже весьма неплохо, – это была самая сдержанная оценка семейных обстоятельств, какую Норе когда-либо доводилось от него слышать. Помнится, она с изумлением наблюдала, как на рождественском празднике высоченный доктор и его маленькая коренастая супруга весьма посредственно, но самозабвенно танцуют польку, словно восставая против трудностей времени и здешней жизни.
Войдя в дом, Док Альменара начал с осмотра того «чуда природы», которое являл собой Тоби со своими оттопыренными ушами, неровными крупными зубами и длинными тонкими конечностями.
– Да ты с каждым днем в росте прибавляешь! Тебя, похоже, дома просто закармливают! – Док ласково поскреб стриженую голову Тоби. – О, прямо настоящий ежик! Вши заели, да? А как давно они перестали кусаться? – Ответ Тоби – «Уже целую неделю!» – показался ему прямо-таки поводом для празднования. Однако, осматривая глаз мальчика, доктор стал серьезным. – Ты свет или огонь как этим глазом воспринимаешь? – Тоби изобразил в воздухе нечто стремительное, зигзагообразное. Док, приподняв мальчику веко, наклонился к самому его глазу. – А в пространстве ты хорошо ориентируешься? Сразу дорогу находишь?
– Да, легко.
