– Ясно. – Глюк повертел монетку в руках. – Завтра утром пойдем за бутылками. Только вставать с рассветом, а то бомжи все соберут.
Вечер закончился как-то постепенно. Прожектора потухли, когда они уже допили остатки спирта. Аня спала в спальнике, на самом краю поляны. Монгол спьяну хотел помочь ей отойти ко сну, но не нашел понимания и вернулся к Тому.
– Интересно человек устроен. Как спать – так одевается, как жить – раздевается, – пробурчал он.
Том не ответил, прислушиваясь к тихо тренькающей вдалеке гитаре.
– Слышь, Том. Как она тебе?
– Не в моем вкусе.
– Ну и дурак. Девка голая ходит, а ему пофигу.
– А тебе что ни девка, то интересная. Веронику свою уже забыл?
– Спи давай.
Том уже засыпал, как вдруг что-то назойливо защекотало его в области живота.
«Муравей», – подумал он, и, ударив кулаком по животу, перевернулся на другой бок.
В ответ он почувствовал три-четыре довольно болезненных укола. Но ему так хотелось спать, что выяснять, кто его укусил, не было никакого желания. «Наверное это муравей укусил меня перед смертью», – подумал он. Этот полусонный вывод показался таким убедительным, что он совсем успокоился. Подоткнув под себя штору, он почти провалился в долгожданный сон, если бы не треклятый муравей. Он уже щекотал его теперь где-то в районе лопатки.
«Какой странный муравей. Почему он не умер от такого удара?..» – подумал Том…
Сон прошел мигом. Не делая резких движений, он осторожно убрал штору. Медленно встал, стараясь не прижимать одежду к телу, аккуратно вытащил футболку из штанов, тряхнул ей. Откуда-то из-за спины упало на землю что-то длинное, черное. Извиваясь, оно быстро поползло под мирно посапывающего Монгола.
– Фонарик! Дайте фонарик! – закричал Том.
На поляне тут же поднялась суматоха. Все заголосили, зашумели. Вскочил, как подстреленный, Монгол.
– Где змея?! Какая змея?! – заорал он, высоко подпрыгивая над землей, будто скакал по углям.
– Что там случилось? – из своего мешка кричала Аня.
– Не подходи! Укусит! – на всякий случай отвечал ей Куба.
Наконец, Глюк приволок фонарик. Его слабый луч судорожно заметался по траве, выхватывая носки, кеды, ложки, ноги, бледные перекошенные лица.
– Туда, туда утекло! – кричал Том, тыкая в охапку сена, на которой за секунду до того стояли босые ноги Монгола. Монгол отпрыгнул, как кузнечик, из опасного места, и все, наконец, увидели в ворохе сухой травы длинную и толстую сороконожку.
Том схватил подвернувшийся под руку кед, и несколько раз ударил по ней, но она продолжала бежать, ловко извиваясь среди разбросанных по земле вещей.
– Твердая, сволочь!
– Ребром бей гада, ребром!
Ему сунули в руки палку, и, наконец, сороконожку удалось переломить пополам. Скрутившись бубликом, она затихла.
Подцепив палкой, ее аккуратно положили в банку, и долго, как завороженные, разглядывали через стекло. Это было членистоногое страшилище сантиметров пятнадцать длиной, серого цвета, с многочисленными желтыми, еще подрагивавшими лапками и двумя жутковатыми бивнями красноватого цвета на хвосте.
– Не знаю, кто это, – медленно проговорил Глюк. – Ане покажи, она спец по местным жителям.
Том вдруг понял, что у него нестерпимо жжет в районе живота. Он задрал футболку.
– Глюк, посвети.
На животе, прямо над пупком, вздулась большая багровая шишка. В ее центре было несколько красноватых точек. Том с немым вопросом оглядывал зрителей.
– Что там такое? – к ним подошла Аня.
Глюк молча предъявил ей банку.
– Это сколопендра. Взрослая особь. Ядовитая. Бывает, что смертельно, но это не часто случается. У тебя астма есть?
– Вроде нет.
– А аллергия?
– Не знаю.
– Ясно. – Аня вздохнула. – Ну что тебе сказать? Если до утра не помрешь, – значит жив останешься.
– Самое время спирту накатить, за здравие, – флегматично заметил Глюк. – Спокойной ночи.
– Ты не переживай, – сказал Куба. – Бытие гораздо сложнее, чем кажется. Смерть – это всего лишь сон. Если у тебя достаточно энергии, ты вспомнишь себя. Если нет – твоя индивидуальность сотрется. В любом случае – спокойной ночи.
Все как-то неподдельно чувственно попрощались с Томом, и снова разбрелись по местам.
– Не вздумай помирать. Нам еще домой ехать. – Монгол попытался утешить друга. Затем лег, буркнув напоследок:
– А чего орали: змея, змея!
И тут же захрапел.
Том растянулся на своей подстилке, глядя сквозь листву на звезды и прислушиваясь к каждому шороху. Сердце нервно колотилось. Болела, как от температуры, голова.
«Какая глупая смерть в раю, – думал он, осторожно касаясь похолодевшими руками горящего огнем живота. – Где мрачные и почтительные гробовщики? Где родня, ловящая последние слова дрожащих губ? Вокруг море и лето. Закончился длинный жаркий день. Вокруг все спят, и никакого внимания к умирающему».
