Толстая громкая тетка стояла на Зиккурате, рядом с цветами в ведрах, и нагло смотрела сверху на пьяного субчика в мятом костюме, давая тому понять, что если он не купит розы, то сразу рухнет в ее женских глазах ниже уровня плинтуса и не будет мужчиной.
Старый как мир трюк, но действенный.
Остановившись, он стал думать.
Он не хотел ничего брать. Упершись ступнями в предательски раскачивающийся пол подземного перехода, он знал, что денег у него мало, что эта тетка от него не отстанет, но не мог сдвинуться с места.
Почувствовавшая наживу торгашка сладко запела:
– Взгляните, какие розочки! Свежие! Длинные! Сказка!
Спрыгнув со своего Зиккурата, она через мгновение была рядом.
– Я завидую вашей даме!
Не увидев мысли во взгляде клиента, она многозначительно прибавила тихим дружеским голосом:
– Я не советовала бы вам идти к ней с пустыми руками. Ну, понимаете?
Ей показалось, что он понял.
– Вот эти самые лучшие, вас ждали! – Она ткнула толстым коротким пальцем в розы. – Классные, да? Прелесть!
На самом деле это были розы из партии пятидневной давности, проделавшие к тому же долгий путь из Голландии. Некондиция. Листья вялые, а на некогда роскошных темно-красных бутонах – черные пятна. Для среднестатистического пьяницы – самое то.
Проследив мутным взглядом за ее пальцем, он никак не отреагировал на предложение. Он вообще не сказал за все время ни слова.
В голосе толстой тетки послышалось раздражение:
– Ваша милая ждет не дождется. Семь штучек сделаем? Или девять?
Впаривая мертвые розы пьяному интеллигенту с портфелем, она в то же время рыскала по окрестностям цепким натренированным взглядом в поисках новых жертв.
Он предпринял попытку сказать вслух то, о чем думал:
– Семь не надо…
Презрительно сморщившись, она спросила:
– А сколько?
Смрад водочного перегара бил в ее ноздри, но она была женщина опытная и крепкая, это ей было побоку.
– Пять?
Ни звука. Молча глядя на розы, он то ли думал, то ли спал стоя.
Толстые красные губы сказали:
– Что за рохля, а? Еще удивляются, что бабы эмансипацию выдумали! Розу купить не может! Нам вкалывать значит дома и ждать, пока притащишься на рогах и осчастливишь? Тьфу! Купишь? Нет? – Она стала невежливой, эта тетка из перехода.
– Да… И в клетку…
Первое слово ее обрадовало, а прочие были пьяными бреднями, полной бессмыслицей.
Толстая ряха с рытвинами и сальными порами снова стала сахарной и улыбчивой:
– Славненько! Этих?
– Сколько стоят…
– Сто двадцать, но вам будут со скидкой, по сотне.
Заламывая цену в три раза выше рыночной, она была уверена, что дело выгорит.
Между тем, упершись стеклянным взглядом в цветочную стену, он не спешил расставаться с деньгами.
С волнением и нетерпением заглядывая ему в лицо, она через секунду не выдержала:
– Ну?
– Да. – Он не мог просто так уйти, не взяв ничего у этой сволочи, поэтому нетвердой рукой он вынул из портфеля бумажник.
Там не было и двух сотен.
Тетенька сразу сникла.
– М-да-а-а… Негусто. Только время на тебя тратила.
– Нахер иди! – выругался он громко. – Ясно?
Тетка утратила дар речи, но тут же оправилась:
– Сам иди! Я бы тебя вообще на порог не пустила! Харя пьяная! Тьфу! Топай, давай! Топай! – Она его даже толкнула.
Он пнул пластмассовое ведро с цветами у основания Зиккурата. Вода выплеснулась. Нервно вздрогнули желтые хризантемы.
Он пошел к выходу, а вслед ему неслись проклятия и угрозы.
Он купит розы на улице, где солнце и воздух. Не в этом гадюшнике.
Море штормило.
Стоя возле квартиры и пошатываясь, боцман целился в замочную скважину и раз за разом промахивался. В правой руке у него были розы (три штуки в хрусткой прозрачной обертке), в левой – старый кожаный п
Мимо!
Мимо!
Черт подери!
Тут боцмана осенило и он сбросил чертов балласт за борт, а розы взял в левую руку.
Вжи-и-их – и сразу прям в дырочку! Где Зигмунд Фрейд? Где этот венский доктор, все объяснявший в терминах члена и вульвы?
Он крутит ключ-член по часовой стрелке, крутит против – без результата. Дверь заперли на внутреннюю задвижку, чтобы не шлялась здесь всякая пьянь без чести и совести.
Боцмана мутит. В двух кварталах от дома его вырвало полупереваренной «Докторской» и водкой, кто-то высказался в грубой форме по этому поводу, а он почувствовал себя лучше. Возле дома, у детской площадки, его снова едва не вывернуло при детях и мамах. Открыв рот по-рыбьи и издав сдавленный громкий звук, что-то среднее между икотой и кашлем, он справился с приступом. Это была временная победа. Он чувствовал, что следующая волна близко.
Вдруг – Щелк! – дверь открывается, и он видит Лену.
Слабая, с темными больными глазами, она смотрит на него молча. Она слишком спокойна – словно знала заранее, что он явится вдребезги пьяный.
– Розы? Что сегодня за праздник?
– День.
– Что за день?
– День жизни.
– А!
