Сколько лет прожила, а таких вещей никогда не понимала, да и не хотела! Как можно, вот так, без причины смотреть на незнакомого человека с такой неоправданной ненавистью. Видишь его в первый раз, и что? Пусть не нравится он тебе. Внешне неприятен. Пусть. А причём подчинённые генерала Пашкова? Какая связь? А! Вот оно что! Нераскрытые преступления. Те двое на лестничной клетке, что – то задумали! Вдруг ощутила, как внезапно в её руках оказался ключ. Ключ от чужой тайны. И эта, очень странная последняя фраза. Совсем короткий обрывок. В голове пронеслось: «Что там? Двух зайцев… Что двух зайцев? В конце концов, убивают! О каком таком шаге они говорили? Шеф – старый друг, ныне – деспот! «Придумай же, что-нибудь»? И «готов ли ты пойти на это?». На что? Ну и времена! Нет, правда! Впрочем, – обратилась к себе, прогоняя надвинувшееся видение, – твоё, какое дело? Со своими делами разберись, для начала…». И тут Саломея увидела того самого кота. Он осторожно крался к ней со стороны огромного дуба. Одноухий, одноглазый кошачий пастух всех пернатых на огромном дереве и, видимо, на всей дворовой территории, теперь ничуть не боялся её. Приблизился. Хрипло промурлыкал, ощетинив редкие жёлтые зубы.
– Ну, дружок! – воскликнула иронично, – как всегда, вовремя ты появляешься! А у меня на этот раз ничего и нет для тебя! Что делать будем? – стало, нестерпимо, жаль голодное некрасивое, просто уродливое животное. – А, ну, подожди! – Не успела выставить ногу из салона, кот тут же потёрся большой одноухой головой.
Саломея, сдерживая брезгливость, быстро направилась к своему подъезду. У консьержки спросила что-нибудь съестное для бродячего кота, – возвращаться домой, да ещё пешком? Лифт по-прежнему не работал.
– Для Васьки, что ли? – поинтересовалась та.
– Для кого, простите? – не поняла Саломея.
– Для Васьки, говорю, Драное Ухо? Не переживайте! – махнула рукой. – Его всем двором подкармливаем! Ну, если хотите, – развернула своё грузное тело. Нагнулась, доставая что-то снизу, из стола, – вот, возьмите! Сосиска осталась от ужина сменщицы!
– Животное не отравится?
– Это Васька-то? Издеваетесь? Он же дворовой, уличный! И желудок у него лужёный!
Саломея кивнула на прощание, выходя из подъезда, незаметно понюхала сосиску. Вроде ничего, запах нормальный.
– Кис-кис! – позвала Драное Ухо. Кот не появился. Саломея обошла свой автомобиль и тут увидела Ваську. Кот возлежал под левым передним колесом, и, казалось, терпеливо её дожидался.
– Ах, ты! Ишь, зануда! Не откликается, характер демонстрирует! – аккуратно положила сосиску на траву чуть в отдалении. – На, вот! Завтракай!
Драное Ухо неспешно, с чувством собственного достоинства двинулся к тому месту, где лежала сосиска. Саломея слегка нажала на газ, отъехав несколько метров, автомобиль выехал со двора. Она покосилась в зеркало заднего вида. Удивилась, Васька, с аппетитом поглощая сосиску, даже не дрогнул. Не повёл единственным драным ухом. Женщине было невдомёк – некрасивый бродяжка отнюдь не был увлечён «завтраком». Вовсе нет. Старый полуслепой кот давно был глух.
Генерал улыбнулся ей. Кивнул. Он ждал её, потому спешил навстречу. За столом сидели Вольнов и Крошеминников. Последний сухо кивнул ей, сделав вид, что изучает одну из страниц лежащей перед ним солидной стопки бумаг. Игорь Вольнов приподнялся. Вышел из-за стола. Отчего-то, быстро застегнув пуговицы лёгкого пиджака, смутился. Слишком поспешно протянул руку для приветствия. Крепко пожал. Опять стушевался и вернулся на место. Заметила, – перед каждым из них на этот раз – ноутбук.
– Присаживайтесь, Саломея! – Пашков отодвинул стул. Проходя к «своему» месту, покосилась на экран монитора хозяина кабинета. Кажется, одни сводки.
Крошеминников, оторвав, наконец, взгляд от страницы, не глядя на неё, воскликнул:
– Саломея! Да вам вполне можно доверить аналитический отдел! – покачал головой. – Не ожидал! – Постучал по стопке указательным пальцем. – Честно!
– Спасибо на добром слове! – улыбнулась в ответ.
За время, что обменялись короткими фразами, внимательно рассмотрела его. Антон Сергеевич не ёрничал. Саломея внезапно ощутила его усталость. Не только физическую. И боль. Боль многолетней разлуки с сыном, с женой, о которых постоянно думал и любил. Она, эта боль, как кость, глубоко застряла внутри, пульсировала, не давая покоя. Мешала всему в его жизни. Что бы ни делал, ничто не помогало! Ни занятия на тренажёрах до изнеможения. Ни короткие романы с женщинами, многие из которых были красавицами, будто сошедшими с обложек глянцевых журналов. А немногие из них, – вкупе ко всему, – обладали покладистым нравом и замечательными хозяйственными навыками, что вполне давало им право претендовать на роль, – тяжело поверить, – его, Антона, будущей жены. Даже любимая рыбалка с коллегами в редкие выходные не переключала. Пробовал пить. Так, для сна, на ночь. Легче не становилось.
