– Иначе ее нельзя будет похоронить на кладбище.
– Как это?
– Самоубийц запрещено хоронить по-христиански.
Я поверить не могла:
– Почему?
– Самоубийство – смертный грех.
С уроков катехизиса я помнила, что, если человек, совершив смертный грех, умирает без исповеди и покаяния, ему не попасть на небо.
– И Глория Инес отправится в ад?
Мама зарыдала.
– Ну ничего, – сказала я, – может, она успела покаяться.
– А еще ему наверняка стыдно, – сказала мама, успокоившись. – У Глории Инес была депрессия.
Мама приняла душ, оделась в черное и забрала волосы в пучок. Она сидела за трюмо и начинала краситься, когда пришел папа. Он направился прямо к ней. Нагнулся. Мама развернулась от зеркала к нему. Впервые с той ссоры они были так близко. Они посмотрели друг на друга. Она заплакала, он накрыл ее ладонь своей:
– Все будет хорошо, девочка.
Родители завезли меня к тете Амелии и поехали на поминки. Тетя спросила, грустно ли мне. Я внезапно сказала ей правду – что нет, – и мне тут же стало стыдно, ведь Глория Инес была моей последней родственницей с маминой стороны.
– Мы с ней просто почти не виделись.
– Ты не обязана грустить.
– Но мне не по себе.
– Да и мне тоже, а я ведь ее почти не знала.
– Она отправится в ад?
– Почему ты так решила?
– Она же покончила с собой, и…
– Это мама тебе сказала?
Я кивнула.
– Что ж, твоя мама считает так.
– А это неправда?
Она пожала плечами:
– Правду знает только Глория Инес.
Тетя помогла мне с уроками. Мы сыграли в домино и поели сосисок с размороженной картошкой фри и кетчупом. Потом она налила себе бокал вина, а я надела пижаму и почистила зубы пальцем, потому что забыла взять зубную щетку. Она допила вино, к моей радости, не стала наливать себе еще, а пошла на балкон выкурить последнюю сигарету. Мы стояли, облокотившись на парапет, и смотрели в ночь, тихую и светлую, как будто вот-вот рассветет, а пока что все спят. Потом пошли в спальню и легли: тетя – к себе в кровать, а мы с Паулиной – в кровать Гонсало. Балконная дверь была открыта, и ветер с балкона надувал тоненькие занавески, потом они сдувались, и все начиналось снова.
– Тебе одиноко?
Город за окном по-прежнему стоял на паузе.
– Бывает иногда.
– Паулина – моя самая любимая кукла.
– Я знаю.
– Она всегда со мной. Когда я обедаю с мамой и с папой, и когда смотрю телевизор, и когда иду спать. На Страстной неделе мы с ней вообще не разлучались, ни на минуту. Спасибо, что ты мне ее подарила.
– Мне это в радость.
Уличный свет освещал комнату, мы с тетей отражались в туалетном зеркале. Два маленьких тела в огромных кроватях. А в глубине зеркала, в исчезающей точке, как на рисунке с моих занятий по перспективе, – тьма без конца.
– А тебе бывает одиноко, детка?
– Бывает иногда.
По улице прошагала пара прохожих, и город вернулся к жизни. Шаги, голоса, собачий лай, мотор автомобиля вдали.
– Хочешь, иди ко мне в кровать.
– С Паулиной?
– Лучше ты одна.
Я поразмышляла секунду и решилась. Уложила Паулину как следует – голова на подушке, глаза закрыты, простыню натянула ей до самого подбородка, чтоб не замерзла. Мы с тетей устроились у нее в постели. Полежали на боку, глядя друг на друга, потом она положила руку сверху и обняла меня. Запах сигарет въелся в ее кожу, и изнутри он тоже шел, изо рта, как будто у нее был полный живот пепла. Я уснула, ощущая этот нечистый запах и тяжесть ее руки.
Я не проснулась, когда мама с папой за мной приехали. Проснулась уже в машине, и то не до конца. Папа взял меня на руки и отнес в дом, уложил на кровать, не зажигая света. Постоял чуть-чуть и вышел сгорбленной тенью, оставив дверь открытой. Медленно ступил в пятно света на полу коридора и пошел дальше, но не в кабинет, а в их с мамой спальню.
Послышался мамин голос:
– Она бросила принимать антидепрессанты.
Я села на кровати и представила себе маму с папой. Она – за туалетным столиком, еще одетая, с пучком, в одной руке держит салфетку, в другой – банку средства для снятия макияжа. Он устало шагает к вешалке.
– Мне сказала ее подруга, та, с которой я тебя познакомила.
– Та, маленькая?
– Да. Она два месяца из комнаты не выходила и не раздергивала штор, все пересматривала одни и те же кассеты. «Историю любви» и «Пускай время потечет вспять». Я столько раз думала, что мы давно не разговаривали, что надо ей позвонить…
Оба умолкли.
Я представляла, как мама сидит у зеркала с потерянным лицом, уже без макияжа, бледная, с синяками под глазами и с раздражением под носом. А он – за ее спиной, в отражении. Стоит без сил в рубашке навыпуск и по одной расстегивает пуговицы.
И снова до меня донесся мамин голос:
– Но я не позвонила. И муж с детьми тоже ничего не сделали.
Мама с папой снова стали спать вместе, смотреть друг на друга и разговаривать. Она по-прежнему целыми днями лежала в постели, но все-таки читала журналы, принимала душ, причесывалась, спускалась на первый этаж, ухаживала за растениями и обедала вместе с нами.
