- Кто она, Райль? Кто эта прелестная зеленоглазая нимфа?
- Я рос с ней.
- Понятно. Соседка.
- Нет, в действительности мы выросли в одном доме. Меня воспитывали ее мать с отцом.
Он никогда не рассказывал Молли о своем детстве и увидел, как она загорелась от любопытства, но вслух произнесла только:
- Должно быть, завтрак уже готов, ты ведь не ел несколько дней. Иди, освежись, и расскажешь мне о своей рыжеволосой прелестнице за беконом и яйцами, а может быть, даже за вафлями, приготовленными в том новом приспособлении, которое достал повар.
Только тогда осознал Райль, что уедет, что не может больше посвящать свою жизнь фотографированию людей, застигнутых болью. Он был по горло сыт человеческими несчастьями, - сыт тем, что фотографировал их на потребу читателям "Уорлда". Он хотел оставить после себя что-то светлое, а не только ужасы, которые фотографировал все эти годы. Он был прав, когда сказал Фулмеру, что тому понравятся снимки, какие он сделал на Филиппинах. Боль, страдания и разрушения способствовали повышению тиража. Тысячи людей будут плакать над его фотографиями, но одна только мысль о них заставляла болеть сердце Райля.
К тому времени как он сел за стол напротив Молли в залитой солнцем столовой, он уже понял, что должен сказать ей, понял, что слова его ранят их обоих, но другого выхода у него не было.
Она посмотрела на него, и глаза ее сверкнули, как глаза ребенка, разворачивающего подарок.
- Не говори, дай я попробую догадаться, - сказала она. - Ты наконец понял, каким талантом обладаешь. Я так хорошо знаю тебя, мой друг. Ты ведь хочешь бросить свою работу, правда? Все бросить и учиться рисованию. - Что-то промелькнуло в глубинке ее глаз. - Но ты не будешь учиться в Нью-Йорке, правда? Ты уедешь. - Она приподняла веер. Веер Молли, бывший постоянно у нее под рукой из-за частых приливов, стал ее неотъемлемым атрибутом.
- Ты увидела это в своем хрустальном шаре? - спросил он, стараясь поддержать легкость, с которой проходила их беседа.
- Ага! Так я угадала! Ты и вправду собрался окунуться в живопись с головой. Отлично, только знай, вода ведь может оказаться и холодной! - Она сказала это легко и непринужденно, но он почувствовал, что она взволнована. Ты уже сказал об этом Фулмеру?
- Нет, скажу сегодня утром. Я должен еще оформить свои филиппинские сюжеты, это займет у меня остаток недели. А потом я уберусь отсюда и позволю тебе наладить свою собственную жизнь.
По лицу ее пробежала тень, уступившая место озорной улыбке.
- И никакого третьего акта? Никакого финала? Только "пока, Молли, я еду в Париж"? Ведь ты едешь в Париж, правда? Это единственное место, где может поголодать настоящий художник.
- Я как-то еще не думал о том, куда поеду, - ответил Райль, - я знаю только, что должен ехать. Извини, Молли.
- Ты ничего не должен мне, дорогой. Черт, все очень здорово. Я могу только надеяться на то, что тебе не придется ни о чем жалеть.
- Ты думаешь, я недостаточно талантлив?
- Я давно знаю, что ты очень талантлив. Ты будешь великим художником, мой друг. - Она задумчиво улыбнулась, и он внезапно осознал, как много у нее морщин. И все же она никогда не состарится, с облегчением подумал он. Не успеет он собрать свои чемоданы, как Молли займется кем-нибудь другим. Она любила его, может быть, больше, чем кого-нибудь другого, но Молли Джарвис была реалисткой, борцом за существование. Она снова заговорила:
- Я никогда не говорила тебе, но я влюбилась в тебя именно из-за твоего огромного таланта. Потом, конечно, я протянула к тебе свои щупальца и так крепко схватила, что талант твой стал загнивать и чуть совсем не задохнулся. Ах, мы, женщины, - эгоистичнейшие создания, Райль. Но я благодарна тебе за годы, что мы провели вместе.
- Да, это были замечательные годы, Молли, - согласился он и взял ее за руку.
Она отложила веер и взглянула на него, как бы впитывая в себя его черты, чтоб сохранить их навечно в памяти.
- А ты, мой друг, - ты поедешь в Орегон к своей рыжеволосой прелестнице?
- Нет, - ответ его был резким и определенным. - Как ты сама сказала, единственное место для голодающего художника - это Париж. В Орегоне меня ничего не ждет.
ДЖИНКС
7 сентября 1899
"Как приятно тут, на балконе, - думала Джинкс. - Даже псы, снующие по округе, неспособны нарушить покой летних вечеров в Хэрроугейте с этой лунной дорожкой, бегущей по озеру, и звездами, мерцающими подобно совиным глазам, прячущимся за деревом. Интересно, хоть иногда, глядя на луну, вспоминает ли Райль о ней? Думает ли он о ней бессонными ночами? Ее собственные воспоминания о нем до сих пор сохраняли ясность и мучительную остроту, руки жаждали ощущений его кожи, а тело горело желанием. А как же Эрик? - подумала она вдруг. - Живет ли он воспоминаниями о ней? Ведь она так ранила его, а он совсем не заслуживал этого".
Один из доберманов-пинчеров остановился под ее балконом. Он уставился на нее, желтые его глаза блестели в темноте голодным блеском.
- Убирайся, ты, старый черт, - сказала она ему. - Иди, глазей на Карра, где он там есть.
