— Заверю вас равным образом, многомудрейший профессор, что метемпсихоз жертвенной девы, как и предрекалось вами, прошёл для неё вовсе незамеченным. При том, как я успел усмотреть, нежданно обретённое ощущение беззаботной лёгкости она сочла за проявление общецелительных свойств самих Светлых Чертогов… О да, конечно же, сочла не без оснований! И в итоге мне было бы безмерно отрадно, если бы мы оказались обоюдно удовлетворены означенной девой. Виланка невинна, чиста, и при этом умна, она несомненно оправдает все возлагаемые на неё упования и наиблагополучнейшим образом сыграет решающую роль в замысленном вами судьбоносном обряде…
— «Судьбоносном обряде»?.. — профессор Хиги, похоже, был не в восторге от такой формулировки. — Я предпочёл бы называть это наглядным опытом… Да и «жертвенная дева» не самый подходящий термин. Впрочем, всё это не принципиально. Вы абсолютно правы, драгоценный мой друг, ваша Виланка восхитительна. Где же вам удалось добыть такое сокровище? Если не ошибаюсь, вы больше не поддерживаете контактов с поверхностью Геи, точнее, с обитающими там людьми?
— Поверьте, мне не пришлось выполнять при той добыче сколь-нибудь замысловатых упражнений, — с притворной скромностью отмахнулся Рамбун. — Поскольку сама мать воззвала ко мне в слёзной мольбе, прося забрать у неё единственную дочь. Причиной же тому как раз и оказался горестный недуг Виланки, перед которым явили бессилие местные эскулапы, что смогли лишь продлить скудный счёт оставшихся деве дней и облегчить в малой мере её страдания, но не исцелить… — Тут карап сделал небольшую паузу, потянулся было опять к бокалу, но передумал. — И данное обстоятельство, вынужден вам сознаться, благороднейший профессор, принудило меня в итоге к неблаговидному поступку, в каковом я со своей стороны усматриваю изрядное и постыдное лицемерие, отчего моя совесть поныне пребывает изъязвлённой мучительными угрызениями.
— Простите, друг мой, но я не вижу в ваших действиях ничего предосудительного, — усомнился Бор Хиги. — Если я верно понял, девочка страдала и была обречена на скорую смерть, если бы не ваше вмешательство. Так что ваш поступок ни в коей мере не достоин порицания.
— Так воистину же, в том моём вмешательстве как раз и заключено означенное лицемерие! — горячо возразил эорианину карап, хлопнув огромной ладонью по своему широкому колену. После этого он всё же взял со стола бокал и сделал большой глоток. — Но позвольте уж теперь разъяснить обстоятельства такового печального эпизода в примечательных подробностях, — сказал он, втирая ладонью в бороду упавшие туда капли. — Вот вы сказали, глубокоуважаемый профессор, что мы не сношаемся более с поверхностными этносами. Но так бывало не всегда. С будущей матерью Виланки, которую мы звали Гойтея, стройной, как Артемис, с волосами, подобными струящемуся эбену, обликом же столь прелестной, как… В общем, мы были уже с нею знакомы, ведь когда-то бесподобная Гойтея сопровождала меня и моих соратников в наших изысканиях в землях славных хетхов. Хетхи суть мужи, уважающие мудрость и понимающие ценность знаний, они-то как раз и стали последними в ряду поверхностных народов, принимавших нас благосклонно. Хетхи сделали самые большие для своей эпохи книжные собрания, в которые любезно пригласили нашу делегацию для осуществления тех благополезных изысканий, и мы провели тогда без малого год, переезжая из одной библиотеки в другую, и везде нас неизменно сопровождала Гойтея, взявшая на себя тяготы о нашем попечении.
Высказав это, карап прервался и сделал ещё несколько глотков из своего бокала, жадных и поспешных, будто колдуна обуял вдруг приступ сильной жажды. Вино протекло с краёв его губ, осев каплями на промасленных косичках бороды.