— А встреть я дивную Гойтею в Симбхале во времена моей безудержной молодости… — начал было он с жаром, но затем запнулся, поставил бокал обратно на стол, громко рыгнул и продолжил уже спокойно: — Так вот же, когда дочь её заболела и стало ясно, как тот тяжкий недуг неизбежно и в скорости приведёт к трагическому концу, Гойтея вспомнила о тех временах, о нас, и о наших эликсирах. Ещё бы ей не помнить об эликсирах! Хетхи выпрашивали эти снадобья столь упорно и настоятельно, будто не находили в нас ничего более достойного внимания. Однако мы давно не вмешиваемся в дела людей с поверхности, и ни при каких условиях не снабжаем их снадобьями или иными предметами, и Гойтее было это ведомо, а равно и то, что даже я не в силах нарушить тот строжайший запрет. Однако, как подсказывают нам проделки хитроумного Эрмиса, любое воспрещение, даже самое строгое, возможно обойти, не нарушая целости оного. Так и мать Виланки возложила свои упования на нашу давнюю традицию поиска на Гее талантливых неофитов. Хотя поиск подобного рода случается в наши дни нечасто и лишь при подходящем к тому случае, несравненная Гойтея прельстилась этой надеждой, а именно, что, войдя в их положение я, либо иной толковый муж из моего круга, предложим Виланке ученичество, и тем убережём юную деву от преждевременной смерти. В означенной традиции мы никого не неволим, но сразу после посвящения путь назад неофиту заказан: пребывание в Обители Просветлённых подразумевает всецелое отречение от жизни прежней — от той, которой неофит жил на поверхности. Гойтея хорошо знала и об этом. Она вручала мне своё умирающее дитя, с горечью сознавая, что ученичество в Симбхале будет означать не только спасение её дочери от преждевременной мучительной кончины, но также расставание с нею навеки. Рассудите, глубокочтимый профессор: разве допустимо назвать такое вольным выбором, когда несчастной пришлось выбирать между смертью родной дочери и вечной разлукой с ней?.. По справедливости, конечно же нет! А я ведь тогда позорно смалодушничал и даже не смог признаться несчастной матери в том, что забираю у неё Виланку вовсе не для ученичества!… Таким образом, любезнейший профессор, дева Виланка не стоила мне подлинно ничего, кроме пары флаконов с лечебными эликсирами, печальных воспоминаний и саднящей язвы на моей совести. — Рамбун вздохнул и перевёл взор с собеседника на звёзды, а в его глазах отразилась такая же далёкая, как те звёзды, печаль.
— Хочу ещё раз выразить моё восхищение вашими трудами, коллега, а также вашей скромностью и великодушием, — ободряющим тоном заявил Рамбуну профессор Хиги. — И отдавая дань традиции обмена, с нетерпением жду пожеланий от вас. Какие предметы или услуги вы сочли бы достойной компенсацией за поистине неоценимую помощь нашему исследовательскому центру?
— О, да, — оживился карап — Я надеюсь, вы в свой черёд располагаете благоприятной для меня возможностью предоставить, в обмен на эту мою
— Как вы знаете, коллега, общепринятой шкалы для оценки обмена здесь не существует, — ответил профессор Хиги. — К тому же, многие ваши подарки нам также оговариваются заранее, это скорее не подарки, а заказы. Но и те предметы, которые вы преподносите по своей инициативе, сообразно собственным вкусам, представляют для нас непреходящую ценность, которой не подобрать равнозначного эквивалента — ведь это знаки вашего искреннего и доброго расположения. Мы же рады передать вам всё, что вы только пожелаете, лишь бы оно никому не навредило и не разрушило вашу жизнь… Драгоценный мой друг, на практике почти всё запрашиваемое вами безопасно для вас, а нас нисколько не расстраивает. Примите также во внимание, что сама традиция обмена не просто обоюдно выгодна, она служит важной основой и выражением нашей дружбы.
Рамбун широко улыбнулся, приоткрыв огромный рот и собрав морщинки в уголках больших круглых глаз. Нанизанные на косички его бороды кольца дружно звякнули.