— О нет, конечно же, я не злоумышляю ни против тебя, ни против кого-либо ещё, — иронично усмехнулся мне в лицо Призрачный Рудокоп. — Не злодеяние лежит в основе истинной мудрости, но благодеяние, поэтому любое злое намерение противилось бы чтимой мною логике высшего познания. — Сказав это колдун задумался, какое-то время попивая вино из своего кубка и глядя рассеянным взглядом во тьму зала, затем он сказал: — Дева Виланка, я попробую объяснить тебе и такое, хотя оно, может статься, окажется посложнее мироустройства… Это одна из главных аксиом самопознания: в любом человеке, как бы тщательно ты его ни рассматривала, ты в состоянии разглядеть лишь отсвет своего собственного сознания. Так же и я, и любой другой наблюдатель. Поэтому говорят, будто мы видим в людях лишь своё отражение, а узрев в другом человеке порок, мы на самом деле узрели свой собственный порок. И тогда советуют: «не борись с недостатками в других людях, с их несовершенством, а ищи изъяны в себе, борись с собой, ведь в борьбе с собственным отражением нет смысла.» Но это явное заблуждение! Другие люди, что ты видишь рядом с собой, они существуют, они подлинны, просто меришь ты их своей мерой. Не так много тех, кто понимает это: мы видим в других людях лишь то, что можем увидеть в самих себе. А вот того, чего в нас нет, или что мы в себе ещё не познали, трудно нам будет разглядеть и в других. Так, не познавший любви не разглядит любящего, а не знающий ненависти не заметит ненавистника. Другие люди это не наши отражения, это проявления иных душ. Они живут сами по себе, имея иные свойства и черты, в том числе отличные от наших и потому нам недоступные: мы не можем прямо познать те черты, ибо вход в чужие души запретен. Лишь познавая самих себя, мы обретаем способность познать других. Так и ты, дева, в совершенстве познав и поняв себя, обретёшь совершенную способность к познанию и пониманию окружающих… — Колдун сделал паузу, налил себе ещё вина — полный, до краёв кубок, но пить не стал. — А теперь представь, — продолжил он, глядя на кубок, — Что ты достигла здесь абсолютных высот, и людские души понятны тебе так же, как и твоя собственная, и ты видишь каждого, с кем столкнёт тебя судьба, словно бы насквозь, и понимаешь всё устройство и все действия его души, словно перед твоим взором оказался простой и доходчивый чертёж. И задайся тогда вопросом: а есть ли мне смысл останавливаться на этом? Не в том ли состоит мой долг перед богами, которые оберегали меня и помогали мне сюда подняться, чтобы, узрев теперь с этой высоты недостатки и пороки человека, что оказался ниже меня, заняться исправлением этих недостатков в нём и искоренением его пороков, помогая тому человеку подняться? И разве сами боги не так же поступают, помогая людям?.. — Рудокоп вновь обратил взор ко мне. — Нам возражают, что человек не бог, он несовершенен и обязан всю жизнь бороться лишь со своими пороками и исправлять лишь собственные недостатки. Да, людям обычно далеко до богов, и воплощение даже чистой души в вульгарном мире невозможно без разделения её сущности на добро и зло. Однако, занимаясь лишь собой, мы становимся не просто эгоистами, а добровольно отворачиваемся от человеческих бед, порождённых людским несовершенством. А люди между тем, часто даже того не сознавая, отчаянно просят, чтобы им помогли! Рассуди же сама, дева: разве неразумный младенец, ползая по комнате, не схватит в руки нож и не нанесёт им себе увечий? Или, не сознавая последствий, не проглотит отраву? Или, не ведая страха высоты, не выпадет из окна башни? Бесполезно говорить неразумному: «это опасно, а это нельзя». Бесполезно объяснять, почему. Разве не нужно с доступной его убогому разумению жестокостью, наказать этого младенца? Ведь только так он поймёт, чего не следует делать, и в дальнейшем не причинит себе вреда. Конечно, жалок будет тот невежда, кто не поднялся в мои высоты и не узрел совершенства, но взялся при том за искоренение чужих пороков. Станет он лишь безумным карателем и, ослепнув от чужого горя и сгорев в нём, окончательно низвергнется во тьму.
Призрачный Рудокоп отпил из переполненного кубка, перед этим так ловко его подняв, что ни капли вина не пролилось через край. Затем он поставил кубок на стол и, проткнув вилкой кусок сочного жаркого, отправил его себе в рот с самым невозмутимым видом.