Я приказал оставить флягу, из которой пил малаянский моряк, точнее, я сам вложил её ему в руку, и мы пошли дальше, рассчитывая уже выйти к заливу. Лес вскоре сменился большой проплешиной, заросшей высокой травой — эта трава доставала нам до плеч. Не успели мы выйти на неё, как на дальней от нас стороне заметили движение, и я дал команду, не выходя на открытое пространство, всем спрятаться за ближайшим деревьями. Вскоре стало ясно, что через проплешину в нашу сторону пробираются ещё трое моряков Южного Альянса — над травой маячили их шапки. Возможно, это был наш последний шанс взять пленного для немедленного допроса, и я опять приказал своим не стрелять и брать врага в плен. Эти трое не знали, сколько нас, и я рассчитывал, что они не станут рисковать и сразу сдадутся. Если же нет, то мы, находясь в засаде и имея численный перевес, легко бы с ними справились. Как только малаянцы приблизились к нам шагов на десять, я решительно вышел из укрытия, держа «фергу» у плеча и целясь в того из них, что носил форму офицера, и каким только мог грозным голосом прокричал «Стой! Вы под прицелом! Бросай оружие!» В следующий момент из-за деревьев вышли и мои товарищи, тоже держа врагов на мушке. Вражеские моряки были не в том состоянии, чтобы оказать сопротивление — они явно не ожидали встретить здесь вооружённого противника, а наш манёвр вообще привёл их в ступор: они смотрели на нас, открыв рты и тяжело дыша, и не двигались. Кинчи-Кир — подвижный и сильный — опустил свою винтовку и быстро и ловко обезоружил малаянцев. Они и не думали сопротивляться.
Мы завели пленных в лес, как положено, связав им руки за спиной, и усадили у ствола большого дерева. Всем троим на вид было примерно по столько же лет, как и их товарищам из патруля, и вели они себя спокойно, словно их брали в плен не в первый раз. Я ещё со школы хорошо знаю малаянский диалект, поэтому лично допросил офицера. Он назвался именем Каманг Гуен и отвечал на все мои вопросы быстро и чётко, вид у него при этом был совершенно безучастный. Я спросил про их численность, вооружение и расположение лагеря, а также про то, как они здесь очутились. Офицер ответил, что на остров они высадились двое суток назад, так как их авианосец из-за многочисленных повреждений и поломок окончательно потерял ход. Из всего экипажа в живых осталось двадцать три человека (минус пятеро патрульных — подумал я — теперь численность наших экипажей сравнялась!), четверо из которых серьёзно ранены. Тяжёлого вооружения у них здесь нет, оборудованного военного лагеря тоже нет. В лесу у берега они соорудили навес от дождя и стену от ветра, там расположена кухня и лежат их раненые, за четырьмя лежачими ухаживают трое — те, кто ранен относительно легко, и может двигаться и выполнять простую работу. Хотя медикаментов предостаточно, тяжёлых некому лечить — все доктора из их экипажа погибли. Наблюдательного пункта, чтобы смотреть за океаном, у них, оказывается, вообще не было. Сейчас здоровые члены экипажа заняты поисками своего капитана — он ещё во время последнего боя начал проявлять симптомы умопомешательства, а вскоре после того, как оказался на этом острове, безумие полностью овладело им и он сбежал. Три группы по пять человек, каждая под командованием младшего офицера, отправились искать безумного капитана по своим секторам острова. Их группе досталась центральная часть. Наших пленников трое, потому что двоих из своей группы Каманг отослал обратно в лагерь: они все слышали в той стороне звук, похожий на взрыв, и офицер велел этим двоим выяснить, в чём там дело. К тому же, эти двое чувствовали себя плохо и не выдержали бы многочасового прочёсывания местности. Я спросил Каманга про его самочувствие, но он ответил уклончиво, мол все моряки с авианосца знают, что атмосферное давление здесь как в горах, поэтому берегут силы как могут.