— Но и мой тоже! — Роб широко распахнул глаза, в которых появилась мольба, как у маленького мальчика. С одной стороны, от одного его присутствия на кухне у Барратов было не по себе, но с другой, что-то в нём напоминало большого ребёнка. В нём всегда была какая-то детская беззащитность.
— Я не об этом. Я его мать…
— Вот оно что. К этому всё сводится. Мать. Я прекрасно помню весь этот балаган, устроенный в прессе десять лет назад, на всех фото была только ты! Бедная, убитая горем мать. Отцам горевать не разрешается, да? Во всяком случае, так, как матерям. Такая роскошь, как убитость горем — она исключительно для матерей. Все права у матерей, и при этом им ещё и позволено лажать ровно столько, сколько им заблагорассудится!
— Это несправедливо, Роб, — возразила Джози.
Я нервно потёрла руки, отчаянно пытаясь стереть с них то, что случилось утром. Он в некотором смысле был прав. Мать, сломленная ударами судьбы, — это было в порядке вещей. Возможно, мне слишком долго позволили горевать после исчезновения Эйдена, но на этот раз я не имела на это права. Мне ни в коем случае нельзя было снова терять над собой контроль.
Я уже открыла рот, чтобы дать достойный ответ на его упрёки, но мгновенно сбилась с мысли, услышав странный высокий звук, доносившийся из гостиной. Остаётся только догадываться, что было написано у меня на лице, когда я спрыгнула со стула и устремилась из кухни. Роб так и уставился мне вслед с вопросом, застывшим на губах, наблюдая, как я, не вполне вписавшись в проём кухонной двери, ударилась бедром о дверную коробку, а ноги в носках заскользили по гладким деревянным половицам.
Добравшись до гостиной, я чуть не задохнулась. Эйден сидел ровно там, где мы его и оставили, но смотрел уже другой фильм — «Коты-Аристократы» — с выключенным звуком. Он обернулся на меня, когда я вошла, но не сказал ни слова. Даже звука не издал.
Позади меня послышались шаги, и в гостиную вошёл Роб:
— В чём дело?
— Мне показалось… мне показалось, что он поёт.
Три часа спустя я позвонила Джейку и сказала, что возвращаюсь домой. Джози любезно сделала нам несколько сэндвичей и ещё пару чашек чая, хотя на самом деле после выдавшегося денёчка мы все мечтали о водке с кока-колой. Роб успокоился и посмотрел ещё один диснеевский мультик, а потом мы договорились оставить всё как было: то есть Эйдена у меня, но при оповещении друг друга обо всех событиях. Мы были лишь в начале пути, никто не знал, насколько хорошо или плохо он закончится, но понятно было одно: будет трудно, и мы нужны друг другу.
А мне, кроме всего прочего, был нужен Джейк. Я уже передумала о массе вещей, о которых хотела ему рассказать, и о другой куче вещей, о которых мне хотелось бы знать его мнение. Одним из таких был вопрос о том, нужна ли нам помощь во взаимодействии с прессой: никто из нас в этом не разбирался. Видит Бог, в первом столкновении с журналистами я потерпела неудачу. Вздрогнув, я вспомнила заголовки таблоидов. У Роба остались одни воспоминания об этом, у меня же были совсем другие. «Мама-тинэйджер не уследила за малышом Эйденом», «В ночь перед наводнением молодая мамаша прилично выпила» — они основательно прочесали все мои страницы на MySpace и Facebook, вытащив на свет все фотографии с друзьями, какие смогли найти. О том, что Эйден, заботливо укутанный, мирно спал у себя в кроватке под присмотром бабушки и дедушки, не было сказано ни слова. Как не было на фото и того, как я вожу Эйдена на прививки и кормлю грудью в ранний утренний час.
Но нет, я у них была «молодой» мамой или даже «мамой-подростком», хотя на момент исчезновения Эйдена мне было двадцать четыре. Если ты молодая, значит, ты точно плохая — вот что они хотели сказать на самом деле. Я плохая мать, и только я одна виновата, что он убежал из школы.
Бедную Эми Перри тоже крепко посадили на крючок. Даже нашли нашу совместную фотографию в местном пабе с пинтами пива в руках. Мы были «гулящей парочкой», позволяющей себе наслаждаться жизнью, несмотря на смерть ребёнка. Вот что они имели в виду, на что намекали. Да, я способна сойти с ума от горя. Я могла находиться в подавленном состоянии, в отличие от Роба, но меня преследовали за то, что я отказывалась прикрывать ноги, когда я была подростком, а теперь устраивали выволочку за то, что у меня была личная жизнь, несмотря на сына-младенца.
Я ненавидела их. Ненавидела почти так же сильно, как и того, кто похитил Эйдена много лет назад. Я продолжала ненавидеть их, свернув на свою улицу и увидев какой-то всё ещё торчащий у дома фургон, хоть я и выждала, пока сядет солнце, в надежде, что нам удастся проникнуть в дом незамеченными.
Сворачивая на подъездную дорожку к дому, я затаила дыхание. Сердце колотилось, а рука, которой я отстегнула ремень безопасности, дрожала.
— Держись рядом со мной, Эйден, ладно?
