Не говоря больше ни слова, он поворачивается и уходит. Я смотрю, как он исчезает в темноте, и закрываю лицо руками. Как мне удалось потерять и Фиону, и Мадса в одну ночь?
Без утешительных слов Фионы, без тепла Мадса, без нежных рук мамы, заплетающих мне волосы, я чувствую себя страшно одинокой.
Тонкий серый свет освещает вершины гор. Рассвет. Эта бесконечная ночь подошла к концу. Я чувствую, как у меня вырывается вздох облегчения. Холодный воздух наполняет мои легкие, укрепляя решимость.
Я не буду прятаться от прошлого. Сегодня я следую тому курсу, который наметила сама.
Я переступаю порог своего старого дома. Смотрю на узкие комнаты, низкие стены, крошечные кровати, потемневший камин. Комнаты были убраны. Нет никаких следов насилия. Кто это сделал? Констебль? Убирал ли он вещи по доброте душевной или для того, чтобы все это исчезло, как будто ничего и не было?
Едва дыша, я тихо двигаюсь по комнате, касаясь каждой поверхности, как будто надеясь, что след духа Ма все еще витает здесь. Тишина, кажется, готова поглотить меня целиком.
Наконец я выхожу наружу в ранний свет и направляюсь вверх по холму к северному пастбищу. Наше стадо овец исчезло, как будто его никогда и не было, хотя я чувствую знакомые запахи. Шерсть, сено и потертая кожа. Я вдруг понимаю, что констебль, должно быть, продал их. Мне даже не пришло в голову спросить, что он сделал с овцами. И не должны ли деньги с продажи перейти мне. Хуже всего, что мне не пришло в голову попрощаться с ними.
Одно за другим я произношу их имена в пыльном воздухе сарая. Когда заканчиваю, закрываю за собой дверь и смотрю на деревню и на соседний лес, который начинает просыпаться с криками птиц.
– Пожелай мне удачи, Ма, – шепчу я в безмятежное новое утро. Где бы она ни была, я могу только надеяться, что она слышит.
К тому времени, как я добираюсь до сторожевой башни, солнечный свет начинает пробиваться через ее крышу, делая башню похожей на факел, сжигающий темноту.
В Астре есть только небольшая добровольческая дружина, которая ответственно несет свою вахту в две смены, утреннюю и ночную. Данн предпочитает, чтобы его можно было легко найти, если он кому-то понадобится, поэтому придерживается жесткого графика. Прищурившись, я различаю очертания его кабинета, расположенного на вершине сторожевой башни.
Пока улицы пусты, я могу спокойно пройти по деревне. Но даже за час до того, как деревня проснется, я чувствую на себе тяжесть взглядов ее жителей. Я ускоряю шаг, спеша по главной улице на окраину Астры.
Стражники расхаживают на границе деревни, не дальше пятидесяти футов от башни, наблюдая за единственной дорогой, ведущей в деревню и из нее. Я вздрагиваю, рывком открывая железную дверь в основании башни. Внутри – узкий вестибюль со ступенями, ведущими наверх; под лестницей висит паутина и стоит наполовину заполненный ящик с припасами для ополченцев. Воздух сухой и немного затхлый. Я смотрю вверх по спирали, ведущей на вершину. Сторожевая башня выглядит изнутри еще выше.
Рукой я держусь за стену, чтобы не упасть, пока поднимаюсь наверх. Каждый раз, когда я прохожу виток, убежденная, что, должно быть, дошла до верха, я обнаруживаю новый поворот лестницы. На каждом уровне есть небольшая оконная щель для лучников и арбалетчиков. Когда я отваживаюсь выглянуть наружу, на меня накатывает головокружение и жуткое ощущение силы. Это место похоже на Высший совет Астры, наблюдающий за нами.
Думаю, Данн может видеть сверху весь путь до моего дома. Ноги начинают болеть, и пот покрывает шею. Я начинаю сомневаться, есть ли у башни вообще вершина, когда оказываюсь на маленькой площадке.
Я делаю глубокий вдох и стучу в дверь.
– Входите, – голос Данна доносится изнутри. Я толкаю тяжелую дверь, и она со скрипом открывается.
Кабинет Данна – маленький и тесный, освещен солнцем из четырех больших окон, из которых открывается вид на все стороны света. Восточное окно практически слепит – солнце только что взошло. Я щурюсь, входя. Различаю полки и ящики, стеклянную витрину и несколько картин в рамках на стенах.
– Ну, это неожиданно, – Данн хмурится и встает со своего места. Его обветшалый стол выглядит потертым в солнечном свете.
– Констебль, прошу прощения за вторжение, – говорю я, быстро моргая, чтобы привыкнуть к свету, – после нашего разговора у меня появилось еще несколько вопросов… нашего вчерашнего разговора.
Губы Данна сжимаются в тонкую линию. Я ожидаю, что он мне откажет.
– Да, конечно. Мой долг – развеять все твои сомнения, – Данн жестом указывает на стул перед столом. – Пожалуйста, присаживайся.
Я сажусь, и Данн вслед за мной.
– А теперь, – говорит он, опершись на локти, – что тебя беспокоит, Шай?
– Что ж… – я замолкаю, наконец-то получше разглядев комнату. Картины на стене – вовсе не картины. Я чувствую, как моя кожа дрожит, покрываясь мурашками, будто вот-вот готова выскочить за дверь без меня.
Это бумага, покрытая чернилами.
Письмена.
