Боль в руках стала тем ключевым моментом, после которого его глаза затянула красная пелена злости, и господин Форсберг больше не отдавал отчета своим действиям.
Густав бросился на Эдит, его руки сжали ее тонкую шею, полностью лишив способности дышать. Она попыталась вырваться, но силы уступали под его яростью. Книга выпала из побелевших рук и с глухим стуком ударилась о пол. Глаза ведьмы расширились, а губы беззвучно шевелились, пытаясь вымолить у обезумевшего прощение.
Белки ее глаз затянули лопнувшие сосуды. На лице проступили бело-синие пятна. Из последних сил она пыталась отпихнуть Густава, но лишь слабо, точно тряпичная кукла, болталась в цепких руках отчаявшегося отца.
– Это… не… поможет, – прокряхтела она, прежде чем изо рта пошла кровавая пена, а зрачки закатились полностью. Сжав еще сильнее, с громким хрустом Густав переломил шею ведуньи и бросил тело на пол.
Волосы растрепались и прилипли к мокрому от пота лицу. Под глазом застыла крохотная капля крови, что вылетела вместе со слюной. Но ничего этого он не замечал.
Согнувшись над книгой, он с безумной улыбкой смотрел на нее, не решаясь прикоснуться.
Надежда снова вернулась в его сердце.
Через несколько минут он взял книгу и сел в кресло, что ранее принадлежало Эдит. Густав быстро пролистал книгу, но не нашел ничего толкового. Лишь непонятные рецепты да наблюдения за покойными. Тогда он положил ее на стол, подвинул свечу и стал изучать каждую страницу, все еще веря, что книга способна ему помочь.
Через несколько часов он спустился в подвал замка, волоча за ногу тело Эдит. В другой руке он держал раскрытую книгу.
– Ты знала, что моих детей можно спасти, – обратился он к трупу. Голос звучал поучительно, словно Эдит нашкодила и теперь Густав ее отчитывал, – но решила утаить от меня это. Ты намеренно желала моим детям смерти. И это за то, что я принял тебя. Позволил изучать болезнь… ты неблагодарная ведьма! – К концу фразы он перешел на крик.
Бросив Эдит на каменном полу, Густав в лихорадочной поспешности схватил кусок угля и принялся рисовать вокруг нее ритуальные руны. Его рука дрожала, но он старался воспроизвести все точно, как это было изображено в книге. Черные символы начали выстраиваться на холодном камне, а их линии смыкались, образуя круг.
Он делал все аккуратно, понимая, что малейшая ошибка может стоить ему жизни детей. Закончив, он обернулся на Эдит. Остекленевшие глаза с упреком следили за каждым его действием.
– Не осуждай меня! Ты не знаешь о долге родителя! – неспособный вытерпеть взгляд мертвеца, он повернул тело лицом в пол.
– Жизнь за жизнь, душа за душу, так написано в твоей книге. Я готов пойти на эту жертву.
Решив, что убийства ведуньи достаточно для ритуала, он ножом надрезал ее вены и пустил кровь в рунический круг. Сохранившая тепло, та сразу же напитала его, растекаясь между каменных щелей.
Густав сел в центр рунического круга и начал нараспев повторять строки, которые помнил из книги:
– Жизнь за жизнь, кровь за кровь. Жертва моя будет услышана и исполнена по древнему завету.
Кровь вносила в руны жизнь. С каждым повторением те начинали слабо светиться, отрезая Густава от реального мира. Тьма окружала его плотной стеной, за которой исчез подвал. С каждой фразой Густав чувствовал, как холод проникает в его тело, словно сама смерть касалась его души.
Внутри круга время остановилось, но за ним – ускорилось. Солнце успело взойти и снова скрыться за горизонтом, пока Густав напевал эту фразу. Кровь Эдит запеклась. Тело обрело фарфоровый оттенок и стало источать неприятный запах.
Но Густав не остановился. Двое суток не сходил он с места, повторяя до хрипа в горле эту фразу. Голос его осип, сам он осунулся и стал походить на ожившего мертвеца, но одержимость не позволила ему остановиться.
Наконец он поднял наполненные тьмой глаза к каменному потолку и заговорил не своим голосом:
– Три сотни душ за три души твоих детей. – Фраза эхом разлетелась по замку и осела в тенях.
– Три сотни душ за три души моих детей, – хриплым голосом повторил Густав.
С пустым безвольным лицом он подтянул к себе тело Эдит. Подняв с пола кинжал, он всадил его ей между лопаток и провел лезвием до поясницы. Затем погрузил в ее туловище руки и вытащил ее позвоночник.
Несколько часов он орудовал ножом, превращая человеческие кости в подобие музыкального инструмента. Закончив, он прислонил дурно пахнущий позвонок к своим губам и подул. Пространство наполнилось грустной мелодией. В тот же миг темнота отступила, возвращая Густава Форсберга в реальный мир.
– Три сотни душ за три души твоих детей, – на прощание прошептала ночь.
Только сейчас он понял, что совершил ужасный поступок. Эдит все еще сверлила его помутневшими глазами, шепча проклятия в его адрес. Густав должен отдать чужие души, чтобы спасти своих детей. Не на такой обмен он рассчитывал. Он был готов расплатиться своим здоровьем. Но не чужим.
В порыве гнева он готов был отдать весь мир, но теперь, когда эмоции отступили, осознал, что не в силах так поступить. Он отбросил костяную флейту, но она снова оказалась в его руках.
