Крики продолжаются, я делаю несколько шагов назад, но Амма продолжает наступать на меня, и я поскальзываюсь на каплях собственной крови. Амма тянется ко мне, я продолжаю отходить…
Она налетает на меня. Она споткнулась? Пыталась схватить меня? Ее толкнули? Я никогда не узнаю. Внезапно мы вдвоем падаем, и вода смыкается у меня над головой, такая же соленая и теплая, как кровь, все еще хлещущая из носа.
Темно, мне больно, от соленой воды щиплет все тело. Руки Аммы все еще хватаются за меня, а потом она вцепляется изо всей силы, и внутренний голос вопит, требуя воздуха, свободы.
Внезапно в памяти всплывает случай с акулой: я представила, как моя нога врезается в челюсть Аммы, что спасает меня и обрекает на гибель ее.
Это была не просто фантазия.
Это было предчувствие.
Руки Аммы все еще держат меня, не давая вынырнуть на поверхность, я брыкаюсь и пытаюсь ее оттолкнуть, но потом раздается глухой, лязгающий звук.
Руки Аммы отпускают меня.
Сверху доносятся крики, кто-то зовет меня по имени, но, несмотря на боль и панику, я плыву не разбирая куда.
Мышцы горят, легкие пылают, а берег кажется недостижимым. Но вдруг я оказываюсь там, на песке, на коленях, задыхаясь и захлебываясь.
Я пытаюсь ползти дальше, но тело не выдерживает, и я падаю, а мир погружается во тьму.
Когда я снова открываю глаза, небо сияет нежно-розовым цветом, но по краям остается темно-синим: солнце еще не поднялось над горизонтом.
Утро. Никто не пришел за мной, и когда я поднимаю голову, то вижу лишь пустую воду.
«Лазурное небо» исчезло.
Я осталась совершенно одна.
Под носом, вокруг рта, на подбородке запекшаяся кровь, и я с отвращением сажусь, вытирая ее, морщась от боли, а паника охватывает каждую клеточку тела.
Я встаю и иду на мелководье, набираю немного воды в ладони и умываю лицо. Все тело дрожит, когда я пытаюсь дышать, пытаюсь думать.
Краем глаза я вижу, что рядом со мной на берегу лежит что-то бледное.
Рука повернута ладонью вверх, пальцы скрючены.
Я следую взглядом вверх по длинной, тонкой руке к рукаву черной футболки.
Амма лежит в воде, глядя в небо, ее глаза широко распахнуты и ужасно, ужасно пусты.
Она мертва.
– Мне жаль, милая, но мне показалось, что ты заслуживаешь знать правду.
Бриттани и Хлоя сидят на скамейке в парке. Они все еще в Канберре, и хотя в их родных краях царила весна, здесь была осень. Листья опадали, ветерок становился прохладнее, но солнце все еще грело. Бриттани смотрит на телефон Хлои, не отрывая глаз от фотографии.
Это снимок двухлетней давности.
Амма широко улыбается с чьей-то страницы на
Она обнимает парня, чье лицо так хорошо знакомо Бриттани – лицо, которое она видела в зале суда, лицо, которое она до сих пор видит в своих кошмарах.
Стерлинг Норткатт.
Мужчина –
– Не понимаю, – качает головой Бриттани. Ее тело онемело, сердце бьется в два раза медленнее, она смотрит на Амму, свою близкую подругу – единственного человека, который действительно понимал, насколько одинокой чувствовала себя Бриттани, – обнимающую мужчину, который разрушил ее жизнь.
«Амелия-Мари и Стерлинг, бесконечно влюююююбленные друг в друга» – гласит подпись под фото. Бриттани продолжает вглядываться в имя – Амелия-Мари, – гадая, не ошибка ли это. Но ошибки нет.
Амма.
– Ты говорила, что познакомилась с ней в группе помощи пострадавшим, верно? – уточняет Хлоя, и Бриттани кивает, вспоминая комнату с запахом подгоревшего кофе.
Вспоминает, как Амма заняла свободный стул рядом с ней; как после рассказа Бриттани о трагедии, случившейся с ней и ее семьей, Амма ничего не сказала – просто кивнула, молча взяла ее за руку. Тогда Бриттани была благодарна, что Амма не стала выпытывать у нее подробности, не задала никаких дополнительных вопросов. Теперь же Бриттани понимает, что Амма и так все знала без ее рассказов.
Во время первого сеанса по лицу Аммы текли слезы, и, видя, как она расстроилась, Бриттани почувствовала прилив облегчения. Как хорошо, что незнакомый человек разделил ее горе. Как приятно осознавать, что она больше не одна.
