Стены качнулись, столы, стулья поехали, небольшое сотрясение мозгов в три-четыре балла… все уставились. Гарем мой проснулся и включил на полную свои микрофоны.
— Следующий толчок выбрасывает меня из клозета. В салоне шум, суета, щелканье ремней, пролитый кофе, детский плач, легкая клаустрофобия и зачатие паники…
С каждой минутой жары увеличивалось количество сумасшедших, будто они выползали из спячки и начинали бродить по городу в поисках новых измерений. Они делились на агрессивных, припомнился мне брызгавший слюной мужик в метро: «Пентагон наступает, враги уже точат ножи у границы», на добрых: встречал я нашего вахтера каждое утро, который все время улыбался, протягивая мне ключи от аудитории: «Вы что преподаете? А-а. Ключи, кстати, от моей квартиры, денег там нет, но там отличная стоит всегда погода»; и на самодостаточных, тех, что общались исключительно сами с собой, словно постоянно бормотали заклинания типа: «сим-сим, откройся», «трах-тибидох» или «мутабор». Всех их объединяло одно: все они ждали каких-то перемен и бредили Апокалипсисом.
— Ты опять опоздала, — обнял я ее пальто и только через несколько мгновений почувствовал живущее в нем тельце, точнее сказать, два.
— Скажи спасибо, что вообще пришла, — скинула с себя пальто Шила, а вместе с ним еще лет пять.
— Я с тобой скоро с ума сойду, — принял я синее сукно, потом долго целовал ее лицо и шею.
— Я с тобой тоже готова куда угодно.
— Так куда идем?
— Может, для начала на компромисс?
— Это слишком далеко. Я не выдержу, я соскучился.
В полнолуние я все время мечтал увидеть девочку на шаре. Но девочки не было, брошенный ею шар остановился посреди темной комнаты желтым фонарем. Шар был абсолютный, от него не было ни тени сомнений, что ночью лучше спать, лучше дома, лучше с женой… Дома в окне ночь не такая могущественная, просто картина, «Квадрат Малевича», который можно запросто замазать шторой. Висит себе у всех на стене, никому нет дела до шедевра.
Звезды впивались в меня, словно жужжащие осы, своим непререкаемым светом. Они жалили мое одиночество, и разогнать их не было никаких сил. Я ускорился, они за мной, я побежал, они ни на дюйм не отпускали меня, пока я не юркнул в подъезд. Здесь было тепло и спокойно, я заглянул по привычке в ящик, там, как и в электронном, только бумажный спам. Ящики, будь они виртуальные или железные, не отличаются содержимым. С людьми тоже такое сплошь да рядом, снаружи на них может быть натянута кожа нравственности, а внутри та же пустота, набитая кишками, одни потроха, что сердце, что мозги. Жаль, а ведь могли бы быть интересны. Ноги перебором подняли меня на октаву выше, я нажал на кнопку лифта, тот двинулся с моего этажа. А что, если я, порядочный, и правильный, и пунктуальный, уже давно приехал домой и меня встретила спокойная, бытовая красавица жена, с которой мы поужинали уже и легли смотреть сериал в три глаза, потому что одним я буду смотреть на нее. Я буду уверен, что меня любят, однако она скажет, что устала и хочет спать.
— Извини, конечно, но кажется, что я тебя больше не люблю.
— Да какая разница, мы уже приросли друг к другу настолько, что не отодрать.
— Ты прав, последний глагол очень страстный, без него все — рутина, — снимет она линзы, стерев мой облик до утра. От меня останется только безличное пятно под одеялом. Даже свету станет скучно с нами, и тот уйдет в себя, в лампочку. Мы спокойно засопим, я сразу же усну. А жена услышит, как кто-то сует ключ в ее дверь.
Я, совсем другой, поднялся на свой этаж и мнусь на коврике со связкой ключей. Жена, со своей связкой ключей, смотрит на меня в глазок, как в контактную линзу. В этот вечер она была сентиментальна, как и мартини в ее бокале, где плавали кубики льда. Она развлекалась тем, что толкала их, словно однобокие предложения кавалеров, и слушала, как те звенели. Они звенели так же, как и ключи от ее сердца. Целая связка ключей. Поди подбери, поди открой. Она сама открывает дверь, не говорит ни слова, спешит обратно в постель к тому безличному пятну, которому предана, подальше от неприятностей. Она верна своим женским принципам. «Подожди». — «Что еще?» — «Как же я люблю твою халатность». — Я успеваю схватить ее за подол халата, впиваюсь в ее губы. Рот мой полон стрел любви, губы, как резиновые присоски детского пистолета, они смазаны густо слюной, поэтому липнут намертво. Быстро снимаю туфли, расстегиваю джинсы, стаскиваю с ног все х/б, в нетерпении втаптывая в паркет. Беру в охапку жену, беру ее прямо в коридоре. «Почему халатность?» — спрашивает она меня в темноте. «Потому что под ним ничего, точнее сказать, все, что мне нужно».
