Это ужасно напугало ее. И пугало до сих пор. Связавшись с ним, она поступила как полнейшая идиотка, она отдала ему свое сердце, а он разобьет его на тысячи мельчайших кусочков. Она не знала, хватит ли ей сил, чтобы пережить все это. Ее родители погибли в Южной Америке восемнадцать лет назад, и она до сих пор разгребала последствия.
Она рисовала, она творила. Вся ее жизнь состояла из изучения процесса творения — и она полюбила мужчину, способного подчинить себе силу разрушения, человека, который почти стал этой силой.
Как такое могло случиться?
И как она сможет опустить его, зная, зачем он уходит?
Его желудок заурчал, и, несмотря на страхи, она ухмыльнулась, прижавшись к его груди.
— Голоден?
— Умираю от голода, — признался он.
— Тогда давай займемся этим, пока не отвлеклись. — Быстро поцеловав его, она вскочила с кровати и потянула его за руку. Он так сильно потерял в весе, что желание накормить его перевешивало желание заняться с ним любовью.
По крайней мере, так она думала до того, как он встал и потянулся, закинув руки за голову и широко расставив ноги на груде синих шелковых простыней.
— Не… двигайся, — сказала она, попятившись к полке с камерами. Схватив 35миллиметровую, она быстро проверила наличие пленки, следом вцепилась еще и в цифровую, перекинув ремешок через плечо.
— Э, Никки, да ладно тебе, — сказал он с полуулыбкой. — Ты не можешь… О, да ладно. — Он покраснел и отвернулся, как только она начала снимать. — Ник, ну правда. Я же голый.
— Бесценно, прекрасно. — Она кружила вокруг него, пока камера пожирала пленку.
Он продолжал поворачиваться, пока не сдался окончательно и не повернулся к ней лицом, уперев руки в бока, словно бросая вызов камере.
Ей это нравилось.
Через секунду бравада закончилась — снова смутившись, она закрыл лицо рукой. Классика. Потом зарылся пальцами в волосы — даже лучше, чем классика. А потом он отправился за ней.
— Кид! — взвизгнула она, и, засмеявшись, бросилась бежать вокруг маленького стола, который поставила в служившем кухней углу мастерской. Впрочем, соревнованием назвать это можно было с натяжкой. Несколько шагов и он загнал ее в ловушку между холодильником и раковиной. Внезапно еда стремительно потеряла свои позиции в списке желаемого. По крайней мере, в этот конкретный момент.
Он поднял ее, и она обвила ногами его талию, не спуская с него глаз и покрывая лицо поцелуями. Между ласками она стащила с шеи свои камеры и поставила их на прилавок.
Он был таким сладким, его губы — такими сладкими. Она целовала его рот, его щеки, крылья его носа, пробегала языком по бровям — тем самым суровым бровям, которые придавали его лицу схожесть с ястребом.
Отступив назад, он сел на кухонный стол, не опуская ее с колен.
— Еды, девчонка! — прорычал он, покусывая ее кожу.
Захихикав, она потянулась к ручке холодильника.
— У нас есть пудинг и… хм, пудинг. Я закажу пиццу.
— В девять часов утра? — Он поднял на нее глаза.
— Доставка пиццы двадцать четыре часа семь дней в неделю, — сказала она, потянувшись еще дальше к телефону.
Сработал быстрый набор и пару минут спустя на девять тридцать были заказаны супербольшая «Пепперони» и «Чикаго-стайл» с ветчиной.
— Уговор вы знаете, — сказала она в телефонную трубку, снова открыв холодильник и вытащив оттуда упаковку пудингов. — Запишите на мой счет, возьмите пять долларов на чай, постучите один раз и уходите.
— Ты установила правила для доставки? — спросил Кид.
— Конечно, установила, ковбой. — Она повесила телефонную трубку и, надорвав крышку на одном из пудингов, облизала ее с внутренней стороны. — Не хочу, чтобы кто-то разрушил чары, пока я работаю, не хочу болтать впустую с мальчиками из доставки, поэтому я и завела там свой счет — они присылают мне счета каждый месяц.
— Мило, — сказал он.
— Ммммм, — согласилась она, погружая ложку в пудинг, а потом отправляя ему в рот.
Он проглотил первый кусочек, потом еще и еще, пока она не оторвала крышку с третьего пудинга. Пока они обрабатывали следующие две упаковки, ей доставалась каждая четвертая ложка. К тому времени, как от пудингов ничего не осталось, она умудрилась впихнуть в него еще полпиццы. А потом, снова занявшись с ней любовью, она заснул на груди шелковых простыней.
И тогда она достала свои камеры и принялась за работу.
ДОМ ГУДЕЛ словно улей: горничные открывали застоявшиеся комнаты, проветривали запылившиеся крылья, телефонные звонки дребезжали, стремясь дать последние указания, поставщики провизии сновали туда-сюда, повсюду мельтешил обслуживающий персонал. Большой Джон и Лил Бэт Трейнор вернулись в Денвер, а их первое политическое событие сезона — толчок компании Мэрилин Деккер — должно было начаться через несколько часов. Впрочем, сей факт никаким образом не повлиял на обычный утренний ритуал Большого Джона.
