Но она не хотела бежать. Все ее существо протестовало против этой мысли. Разум отказывался ее обсуждать, сердце сжималось, стоило только подумать об этом.
Она хотела остаться здесь, с ним. Но осознание того, что для него она просто омега, убивало ее.
Что нужно сделать, чтобы он увидел ее? Увидел не просто как тело, которое хочет. Увидел именно ее, Миру, такую, как она есть? С открытым сердцем и чистой душой, готовую любить его и мечтающую, чтобы он тоже ее полюбил… хоть чуть-чуть.
Кажется, завтра должна быть большая охота. Мира знала, что это такое. Знала, потому что мама в детстве рассказывала ей кое-что, вот только тогда эти истории звучали, как сказки. Она и не думала, что однажды это все станет правдой.
Значит, завтра весь поселок, все его жители, кроме калек и детей, соберутся по приказу своего альфы в заранее выбранном месте. И там по его приказу все они примут звериную ипостась. А потом начнется охота.
Кого они будут гнать? Лося? Дикого кабана? Медведя?
Мирослава не знала, какие дикие звери водятся в этих лесах. Зато знала другое: мама говорила, что стаю всегда ведет альфа. Самый крупный и самый сильный самец, способный отдавать приказы на расстоянии без единого звука. И рядом с ним, бок о бок, всегда бежит его самка. Его пара.
А если пары нет, то одна из сильнейших волчиц.
И потом, утолив звериный азарт, насытившись плотью загнанной дичи, волки уходят в лес, чтобы спариться. Для кого-то это случайный секс без обязательств, для кого-то начало любви…
И кто же будет рядом с альфой в этот момент?
Воображение услужливо подсунуло красочную картинку: лесная полянка, покрытая изумрудной травой, и в этой траве в любовном объятии сплелись два обнаженных тела.
Он и она.
Северин и Анна.
Анна и Северин…
Зарычав, Мирослава вскочила на ноги. Ярость захлестнула ее обжигающей волной, заставляя все тело вспыхнуть серебристыми искрами. Их было так много, что они полностью покрыли открытые участки кожи и начали сливаться вместе, образуя полупрозрачный туман. Легкое покалывание перешло в жжение, которое все возрастало, пока, наконец, Мирослава не рухнула на колени.
Боль была адской. Такой, что ее едва не вырвало на ковер. Закрыв рот руками, чуть слышно поскуливая, она каталась по полу, мечтая, чтобы ее сознание смилостивилось и отключилось.
Тело плавилось и текло, суставы выкручивались под невообразимым углом, кости изменяли форму, укорачивались, утолщались…
Острая боль пронзила позвоночник, ударила в голову. Мирослава с ужасом ощутила, как изменяется форма ее черепа и лица. Увидела серую шерсть, пробивавшуюся сквозь кожу. Увидела, как ее руки превращаются в волчьи лапы.
Ее все-таки вырвало…
— Мира? О, боже! — встревоженный голос ворвался в сознание. Она почувствовала на себе знакомые руки. — Девочка моя, я здесь, я рядом. Не бойся, я больше не оставлю тебя. Вот так, дыши, милая, дыши, как я учил…
Северин вернулся. Он здесь. Он больше не сердится на нее.
Она с облегчением выдохнула и закрыла глаза.
Северин хотел одного: отвлечься. Забыть и о Мире, и о Софии, выбросить их обеих из головы, заполнить свой разум какими-нибудь другими мыслями. Не мучиться от осознания того, что совершает предательство по отношению к своей паре. Мира, сама того не ведая, нарушила границы дозволенного. Границы, в которые он сам себя заточил.
Закрытая комната. Супружеская спальня. Его и Софии. Кровать, на которой он ее любил. Ее платье, которое она сама, своими руками там разложила перед тем роковым отъездом. Косметика, наспех вытряхнутая из сумочки…
Он помнил, как она любила сидеть на этой кровати, сложив по-турецки ноги, и краситься, держа в одной руке маленькое зеркало на длинной ручке. Это зеркальце тоже лежало там, среди тюбиков ее помад и духов. И Северину казалось, будто атласное покрывало на кровати все еще хранит вмятину от ее тела.
С того момента, как он вернулся к нормальной — если это можно было так назвать — жизни, никто, кроме него, не заходил в эту комнату. Никто не касался тех вещей, не перекладывал их, не стряхивал пыль. Хотя, пыли там не было. Удивительно, но даже она обходила стороной вещи Софии.
И вот теперь Мирослава посмела спросить, чьи это вещи. Такой невинный вопрос, но какую же бурю он в нем поднял. В первый момент все, что он почувствовал — это агрессия. Схватить за руку безмозглую девчонку и выставить за дверь. Или закрыть в комнате, чтобы не смела шататься по его дому. По их с Софией дому! Чтобы не смела совать свой нос туда, куда ей не следует.
Но уже в следующую секунду он сам опешил от своей злости. Чего взъелся? Разве девочка виновата, что он столько лет живет с этой болью. Разве ее вина, что он до сих пор не может оставить Софию в покое? Ее тело давно превратилось в прах, а он по-прежнему бредит ею. Ему нужно лечиться — и Мирослава здесь ни при чем.
Он ушел, оставив ее одну в доме. Сбежал, раздираемый противоречиями. Его мир пошатнулся, прежние правила больше не действовали, и ему было нужно придумать другие.
