— Навались… братва!.. — задыхаясь, покрикивал одноухий. — Еще немного… осталось! Сейчас… пойдет!..
Уже в кабине Буров придумал, что ему еще спросить у длинноволосого:
— А чего ж ты в стрелки подался? Теперь таким, как ты, раздолье. Хочешь — на правительство работай, хочешь — вот на таких. Бабок в десять раз больше поднимешь, чем контора-то платит.
— А я уже работал, — просто ответил тот. — И на тех, и на этих. Бабки, брат, — это не главное… А с тобой мне просто по пути было.
Смысл сказанного дошел до Бурова только через четверть часа.
— Не понял! — воскликнул он. — Так ты что же, не от конторы?
— Нет.
— А где… тот, которого мне контора назначила?
— Дома. Отпуск отгуливает. Да не переживай! — рассмеялся длинноволосый. — Я ему отпускные неплохие подкинул, не обидел. Да и тебя не обижу за то, что помог добраться, куда надо.
Буров тоже усмехнулся.
— А как тебя зовут? — поинтересовался он еще, почему-то думая, что ответа не получит.
Но длинноволосый ответил сразу и охотно.
— Макс меня зовут, — сказал он.
Губан лежал, неудобно подоткнув под себя ноги, неподвижный и бледный; рот его был распахнут, точно в изумлении, и в щелочках между неплотно прикрытыми веками тускло отсвечивали белки закатившихся глаз. Мы с Дегой метались вокруг него, под нашими ногами со звонким грохотом перекатывались кастрюли с мисками, и от этого грохота тесная моя кухонька, казалось, раскачивалась, как колокол. Я бил Губана по щекам, щипал его за безжизненно болтающиеся руки, Дега плескал ему в лицо водой из кружки.
Когда Губан наконец пошевелился и со стоном открыл глаза, я аж рассмеялся от облегчения. Пронесло!
— Голова… болит… — было первое, что сказал Губан.
— Напугал, чтоб тебя… — выдохнул Дега. — Дурак мясистый!..
Все случилось так неожиданно, что мы в первый момент ничего даже и не поняли. Посудная полка, висевшая высоко на стене, вдруг сорвалась с одного шурупа, тюкнулась одним концом в крючок для полотенец, что был привинчен ниже, и вся посуда по образовавшейся наклонной плоскости заскользила вниз и начала хаотично рассыпаться по полу, друг за дружкой рикошетя от бритой головы Губана, который под этой полкой как раз и сидел. Кастрюли и кастрюльки, миски и кружки в порядке строгой очередности лупили Губана по кумполу, а тот только ойкал и хлопал глазами, не догадываясь сдвинуться с места. Последним финишировал казан. Хороший такой казан, чугунный, на десять литров, с закрепленной в закрытом положении массивной крышкой. После того как он соприкоснулся с губановским затылком, наш кореш побелел, закатил глаза и свалился на пол…
— Во, глянь! — Дега сунул мне под нос виновника произошедшего: обломок шурупа в измочаленной оболочке дюбеля. — Сломался. Не фиг полку перегружать было.
— Да не важно, — отмахнулся я. — Главное что? Главное, что обошлось. Малой кровью отделались. То есть вообще без крови…
— Будешь еще, дебил, на трещины наступать? — гаркнул Дега. — Как ребенок, честное слово!..
— Не буду… — прокряхтел Губан, с трудом поднимаясь на ноги.
Скоро мы успокоились. А потом и вовсе развеселились. Я высказался в том смысле, будто это еще неизвестно, что больше пострадало: наш с папахеном казан или голова Губана. А Дега, живо подхватив инициативу, тут же воскресил обсуждаемую ситуацию, само собой, художественно ее приукрасив. Задергался, подпрыгивая на табуретке, гримасничая и завывая, после чего картинно брякнулся на пол, где еще пару минут энергично агонизировал, вращая глазами и вываливая язык. Отсмеявшись, мы заварили последние мои две упаковки китайской лапши в том самом злосчастном казане — чтобы на всех хватило.
— Свеженькая! — прокомментировал Дега, прочитав на упаковке одной из пачек дату изготовления: всего-то две тысячи десятый год, ноябрь.
Молодцы все-таки узкоглазые! Завалили этим грошовым дерьмом весь мир в свое время. Что вот только будем делать, когда запасы лапши окончательно иссякнут? Теперь-то они ее производят, понятное дело, совсем не в таких, как раньше, объемах — им самим едва хватает.
Губан, против обыкновения, солоноватую водичку с мелким крошевом почти неосязаемых на языке кусочков теста хлебал как-то вяло. Дега пихнул его ногой под столом:
— Чего ты залипаешь? Ну, получил по бестолковке, делов-то! Считай, дешево отделался. Помнишь Жору Немого? Которому в прошлом году приреченские джагой пузо проткнули? Знаешь, чего он вдруг говорить разучился? Родился-то он нормальным… Он, когда еще совсем малым был, наступил как-то раз вот тоже на трещину, не уберегся. А на следующий день — я сам видел — идет он с мамашей своей по двору, ковыряет себе беззаботно в носу, а мамаша ему бац — подзатыльник! Чтобы, значит, не ковырял. И так знатно залепила, что Жора, дернувшись от удара, палец через нос до самого мозга вогнал. Повредил там чего-то. И замолчал навсегда. А вот мне еще рассказывали про бабу одну из соседнего квартала — наступила на трещину и вскоре исчезла! Только не вся. И не сразу.
— Как это? — не понял я.
