Голос из громкоговорителя смолк, точно оборвавшись. Раскатилась над полем команда — и клинки о пластиковые щиты застучали вразнобой, ритм заспотыкался и скоро умер.
Стало очень тихо.
Когда я закончил рассказывать, Комбат, Однако и отец Федор долго молчали. На меня они уже не смотрели, переглядывались друг с другом, словно обмениваясь неслышимыми фразами.
Первым заговорил Комбат.
— М-да-а-а… — длинно прогудел он. — Так боялись конца света, что все-таки поверили в него. Всей планетой, всем миром… Семь миллиардов гавриков в один и тот же момент оказались одержимы одним и тем же ужасом. Семь миллиардов сознаний сфокусировали в себе одну и ту же мысль… Нехилый всплеск психоэмоциональной энергии получился, ничего не скажешь… Не выдержал свод мироздания, треснул и просел. Как тот мост, по которому в ногу промаршировала рота солдат. Удивительно, что вообще все в клочья не разнесло… Ведь мысли все же материальны, это и тогда было известно. Ждали конца света, вот он и произошел. Только не в физическом плане, а… в трансцендентном. Всем миром постарались. Пробили дыру чужакам… А оттуда сначала потянуло сквознячком ментальным, гибельным для человеческого сознания, отчего люди, сами того не осознавая, стали чаще и чаще на себя руки накладывать. Потом нарушились привычные связи человека и неживой материи… Потом хлынуло зверье. А теперь вот…
— Прости им, Господи, ибо не ведают, что творят, — размашисто перекрестившись, сказал Федор. — Вот оно как, значит… А я не верил, что они на это решатся, кормчие государства… Теперь все сходится, — договорил он странно заскрипевшим голосом. — Пастухи? — непонятно спросил он у Комбата.
— А то кто ж еще…
— А дальше что было? — посмотрев на меня, тихо проговорил Однако.
— Да что… — Я пожал плечами. То, чего я до сих пор не помнил, теперь явственно стояло у меня перед глазами. — Повели туда, где я разделся, сказали одеваться. Потом посадили в автобус, сделали укол какой-то. Очнулся в камере. Жрать хотелось сильно. Начал в дверь стучать, пришел сержант, отвел опять в комнату для допросов, посадил в клетку, приковал наручниками. Дубинкой пару раз по почкам дал, чтоб я не орал. И ушел. А потом явился этот… с колечками в ушах. Комиссар…
— Ввел в транс и почистил память, — закончил за меня Комбат. — Капитально почистил, мастерски. Это-то понятно. Помолчи пока, Умник.
— Он нам, кстати, нужен еще? — осведомился у него Однако.
— Кстати, нет.
— Иди, сын мой, — мягко пророкотал отец Федор, — иди, голубчик, погуляй. Сходи в трапезную, сейчас как раз время ужина, пошамай, порадуй кишку… Твоя помощь больше не требуется.
Я машинально поднялся на ноги. Двинулся к выходу. А у самой двери меня вдруг накрыло. Ведь то, что я рассказал им сейчас, — это никакой не сон был.
Это происходило на самом деле.
У меня подкосились ноги. Чтобы не упасть, я мотнулся обратно. Однако подхватил меня, усадил на топчан.
Несколько минут я приходил в себя.
— Это что же… — прошептал я. — Это… Там действительно дети были? В яме? Настоящие живые дети?..
— Были живые, — сумрачно произнес Комбат. — Стали мертвые.
— Воин, Дева, Мудрец, Преступник, Мертвец — в лучах пентаграммы… — сказал отец Федор. — Открывающая формула и жертва… Тринадцать душ, некрещеных и безгрешных. Все, как полагается по ритуалу. Вспомнили былые практики, задрыги… чтобы им на суде прокурор с похмелюги попался… Исстари известно: рядовая нечисть приходит сама. Баронов ада надобно призывать.
— А… что значит — безгрешные души? — зачем-то спросил я.
— Принято считать, что дети младше семи лет не могут сознательно запятнать себя грехом, — ответил Однако.
Какое-то время в голове моей было совершенно пусто. Только чугунным шариком каталась в той пустоте ненароком припомнившаяся дурацкая цитатка из Хармса: «Детей надо уничтожать. Для этого я бы вырыл в центре города большую яму и бросал бы их туда…» Тогда мне это казалось смешным, а сейчас… Младше семи лет, черт побери… Кошмар какой-то. И ведь я в этом кошмаре принимал участие. Невольно, конечно, но все-таки…
— Но зачем?.. — вырвалось у меня само собой.
Комбат угрюмо посмотрел на меня.
— Затем, что наше правительство решило — как тот мудрец из притчи — от дождика в пруд прятаться, — сказал он. — Всадника не послушали в свое время, предпочли иной путь…
— По-моему, в притче не мудрец вовсе фигурировал, а глупец, — подал голос Однако.
— Какая разница-то?
— Может, объясните, в чем дело, наконец? — попросил я.
Отец Федор поставил лампу на пол, оперся локтями на колени, потер лицо громадными ладонями.
— Дело в том, что зверье — вовсе не самое страшное, что могло случиться с нами, — ответил он. — Так… цветочки. А пастухи — это куда посерьезней будет. И какая жизнь у нас теперь начнется, даже предположить трудно. И, главное, сами же их призвали…
— Зачем же? — тупо повторил я. — Что это за пастухи и зачем их надо было звать?
— Да именно затем, что они — пастухи. Потому что они имеют власть над зверьем. И не только над ним. Над процессами, изменяющими наш мир, — тоже.
Я ничего не понимал. Я так и сказал:
— Я не понимаю…
