Не всем суждено было покинуть гибнущую планету. Богачи бежали на собственных лайнерах, государства тащили с собой самых нужных, тех, кто мог пригодиться. Про преступников в тюрьмах, бездомных бродяг, малые нации, мешающие жить сильным мира сего, нечаянно забывали. Как забывали про стариков и инвалидов. Места всем не хватало. Непрерывным валом шли убийства. Убивали за место. Убивали из мести, что места не досталось. Коррупция процветала, и цель была только одна — строчка в списках на стазискапсулы, строчка на место в экипаже. Цена — жизнь.
По приблизительным расчетам, до четверти населения Земли встретит конец вместе с домом.
Третья армада состояла из двухсот шестидесяти гигантских транспортников и неопределенного числа лайнеров класса «Люкс». Сравнительно небольшой экипаж обслуживал более миллиарда человек, замороженных в стазискапсулах. Впереди шел флот: эскадра крейсеров и других боевых кораблей, прикрывающая торопливый бег среди звезд, флот обеспечения и корабли дальней разведки, в числе которых был раньше, пока не пал на эту планету, малый, но быстрый «Капитан Стужин». Корабли, подобные ему, преодолевали по паре десятков световых лет в год.
Я смотрел на резкий и близкий от вакуума горизонт, куда садились два крохотных солнца. Не судьба. Армада проходила мимо, а нам предстояло сражаться на проклятой планете за свою жизнь. Корабль разбит. Связи нет. Возврата нет.
Я посмотрел на ладонь. Разрезанная рука ноющей болью доказывала, что я еще жив. Пришлось ее резать самому. Так надо. Таковы правила этого мира. По голой ладони пробежала багровая капля, падая на серый песок и мгновенно замерзая. Я ухмыльнулся. Безумный мир, где все не то, чем кажется, где законы физики — не догма. Где нет жизни, где одни только призраки ежедневно взирают с надеждой на тот же горизонт, что и я.
Рядом стоял, потупив взор, дух. Контуры фантомного тела слегка подрагивали, удерживая сущность в этом мире. Как и сказано было: «Пришло то время, когда даже неживые стали бояться за свою жизнь». Но обо всем по порядку…
Противно верещала сигнализация о разгерметизации. От нее голова болела даже больше, чем от постепенно падающего давления. Было холодно. По тесноте помещения были разбросаны вещи. В углу тихо плакала наш астрофизик, и от боли в сломанной руке, и от безысходности положения. Навигатор сидел напротив меня и молча смотрел в потолок. Врач ничего не делал, он просто лежал без сознания на полу. При падении его сильно приложило о стенку. Итого нас четверо. Остальные, без сомнений на то, погибли. Удивительно, что мы сами еще живы.
Корабль не был предназначен для планетарных полетов. Искривитель пространства огромной шляпкой гриба оторвался в верхних слоях сильно разряженной атмосферы. Нижняя часть корабля, где находились каюты, маршевые двигатели и реактор, отломилась при контакте с грунтом. В треснутый иллюминатор были видны ее исковерканные остатки. Остальные двадцать членов экипажа лежат там же. Нет, их тел не видно, но нетрудно догадаться в каком они сейчас виде. Вряд ли сохранились лучше, чем жилые модули и двигатель.
Пожара на месте падения не было, да и где ему взяться. Разряженная в восемьдесят раз против Земной атмосфера не содержала кислорода.
Аварийная сеть питания, автономно устроенная для каждого отсека, еще пыхтела, заставляя работать дежурное освещение и простейшую автоматику. А вот система жизнеобеспечения не пережила падения, и утекающий потихоньку воздух не восполнялся. Если бы не визг системы оповещения о неисправностях, то можно было бы слышать тихий свист.
То, что мы остались в живых иначе как чудом назвать было нельзя. Удар при падении был сильным, но судьба нижней части корабля нас почему-то не настигла.
«Чаша два ошталощь», — надломленным голосом, шепелявя через силу, произнес Вячеслав, потом аккуратно, чтобы не попасть на лежащего врача, сплюнул кровь.
Славке выбило четыре зуба и размесило губы. Нам всем сильно досталось.
Два часа жить, значит.
Я молча кивнул. Сил совсем не было. А от недостатка кислорода накатывало безразличие. Мне досталось меньше всего. Поэтому именно мне пришлось оказать первую помощь Лене и вколоть всем обезболивающего.
Даже когда на воротнике у доктора быстро-быстро заморгала красная лампочка никто не отреагировал. Во-первых, поздно что-либо делать. Во-вторых, мы недолго его переживем.
Мысли о смерти почему-то не пугали. Я просто знал, что конец близок, но эмоции не работали. Словно предохранитель у них перегорел.
