— Это не шутка, обер-лейтенант? — а голос у этого… не будем упоминать имён, оказался бархатисто-доверительным. Так и представлялось, как тот бесшумно-вкрадчиво скользил над паркетом и коврами, да подносил секретные папки рейхсминистрам. — На этом металлоломе вы вчера вернулись из вылета?
Он протёр пенсне, вновь водворил на нос и затем недоверчиво просунул кулак в одну из дыр.
— На обратном пути к нам сквозь группу сопровождения прорвались два пушечных истребителя… — начал было неохотно пояснять Курт и едва не подпрыгнул. — А вот этого не стоит делать!
Ладонь стоящего на стремянке эсэсовца потянулась было к застрявшему в заднем бронестекле неразорвавшемуся снарядику от авиационной двадцатимиллиметровой пушки.
— Может взорваться, у этих русских всё не как у людей.
Высокий чин ещё раз осмотрел изуродованный самолёт и покачал головой.
— Хорошо — я не только впечатлён, но и убеждён, — и совершенно неожиданно предложил отойти чуть в сторонку — на краешек лётного поля, где подслушать дальнейшую беседу не мог никто…
Полёт в холодном и почти пустом транспортнике для кого угодно показался бы изматывающим. Гул двигателей, болтанка — чёрный сопровождающий хоть и держался стойко, как и подобает истинному немцу, но зеленел и бледнел настолько явно, что Курту стало на миг смешно. Да уж, бескрылого гуся видно за километр!
Не обращая внимания на высокое начальство, оба офицера переглянулись с понимающим видом — и улеглись немного поспать. Свёрнутую меховую куртку под голову, того достаточно. Уж солдатской привычке прихватить немного сна где придётся оба выучились на совесть. Да и хорошим лётчикам дозволяется немного больше, чем просто людям?
Сколько б там ни занял полёт до Берлина, а отдохнуть немного не помешает — везли их уж явно не на увеселительную прогулку. Да и на арест не похоже, даже с учётом целого грузовика автоматчиков, сопровождавших всех троих до самого трапа…
И вот теперь Курт стоял навытяжку почти в середине полутёмного кабинета. Широченный стол, к которому так и напрашивалось словечко министерский, словно отгораживал обер-лейтенанта от той, тёмной стороны. Единственным источником освещения оказывалась настольная лампа, не столько освещавшая стол, сколь погружавшая в ещё более непроглядную темноту окружение и хозяина. А ещё эти до пота прошибающие кроваво-алым ковровые дорожки.
Запах… это не сравнить ни с чем. Кабинеты высокого начальства даже пахнут не так, как насквозь родные временные пристанища донельзя знакомого полкового начальства, пропахшие сигарным дымом и легчайшими ароматами авиационного бензина…
— Так… бомбардировочный полк StG2… железный крест за Францию… дубовый венок к нему за подвиги под Минском и Киевом… командир звена… ну что ж, для двадцати шести лет неплохо, — сидящий в полутьме закрыл наконец и небрежно выбросил в круг яркого света папку с личным делом такого себе Курта Фогеля.
На вопрос, отчего до сих пор при таких-то данных и всего лишь обер-лейтенант, ответило смутно белеющее сбоку лицо гауптмана. Дескать, весь полк напрочь убеждён, что Курт продал душу нечистому за своё просто-таки дьявольское мастерство пилота. Тут уж не до карьеры.
— Свежий пример — во вчерашнем вылете русские изуродовали его самолёт так, что ремонту в полевых условиях и даже в мастерских не подлежит. Юнкерс лишился в общей сложности четверти площади крыла, от хвостового оперения остался лишь огрызок — но обер-лейтенант не только сумел дотянуть до линии фронта, но даже и посадить изувеченную машину.
Хозяин кабинета неопределённо хмыкнул.
— Да, здесь и в самом крепко деле попахивает серой… расслабьтесь, обер-лейтенант. В этом кабинете все свои — лётчики. И разговор не пишется. Вольно.
Курт потихоньку перевёл дух и чуть приотпустил звенящую где-то в глубине струну. Не узнать этот голос, знакомый по выступлению на выпуске училища, по радио — было попросту невозможно. Герман Геринг, в прошлом и сам лётчик, теперь залетевший в такие выси, куда ни один и самолёт-то не поднимется. Но, раз его превосходительство хочет зачем-то поиграть в инкогнито, пусть его…
— Ну хорошо. А почему в лётной школе или испытателем не работаете?
Обер-лейтенант хоть и не переменил выражения лица, но в голос подпустил эдакого смущения. Дескать, испытатель как раз-то и должен выявить все недостатки самолёта.
— А я, как оказалось, могу управлять даже тем, что способно летать лишь теоретически. Приделайте к забору двигатель с винтом — и я смогу поднять это в воздух. Тут уж не до рядовых пилотов, под которых надо подогнать машину.
В кабинете воцарилась тишина. Та тишина которой никогда не бывало наверху — лишь здесь, глубоко под землёй, в надёжно бетонированных бункерах таковое и оказывалось возможным. И только мерное цоканье невидимых часов не давало окрепнуть так и лезущему в голову ощущению, будто время остановилось.
— Ну что ж, именно это и нужно, — наконец объявил невидимый собеседник.
