Правда, Курт всё же покраснел, когда выяснилось, что его подвиги на любовном фронте вовсе не остались незамеченными службой безопасности. Хоть при полку и обретался публичный дом с проверенными и чуть ли не проштемпелёванными службой безопасности девицами — но молодой офицер всё равно гулял по смазливым аборигенкам. Да-да, в нарушение приказа, что с неарийской расой иметь связь ни-ни! Но тут снова вступился гауптман, под командованием которого он начинал ещё ту, свою самую первую кампанию в броске к Ла-Маншу.
— Святые нам не нужны, да и не бывает их. Как говорят русские, удаль молодцу не в укор.
Затем последовал куда более щекочущий вопрос насчёт того — почему столь перспективный молодой пилот и офицер до сих пор не вступил в ряды национал-социалистической партии. Курт разозлился. По материнской линии его предки оказывались рыцарями да ландскнехтами — не зря дядька и двоюродный брат в танкистах геройствуют. Дворянство, как ни крути. А по отцовской механики да оружейники, всё при дворах маркграфов и королей…
— Ну-ну, не стоит так уж, обер-лейтенант… такими предками можно смело гордиться. Они отдавали всё за фатерлянд, снабжали его оружием… ладно, это не принципиально. Воевать за Германию, какая б она ни была?
Угодить в гестапо вполне можно было и за куда менее крамольные мысли. Но видимо, и в самом деле, иные принципы и правила заканчивались на пороге этого кабинета — рейхсминистр с той стороны стола прокашлялся чуть сипящим горлом, отмороженным ещё во времена лётной карьеры, и легонько засмеялся.
— Герр гауптман! А знаете — мне этот парень нравится. Чистокровный арийский бестия, и в то же время не прост, не прост, — интонация голоса сменилась резко, без предупреждения. — Обер-лейтенант, вы доверяете гауптману, своему командиру эскадрильи?
Курт легонько, еле заметно дрогнул правой ногой. Так с ним бывало всегда, когда он вспоминал ту мясорубку под Сталинградом…
Самолёт горел. С воем истекал в буквальном смысле слова горючими слезами — и как дико оказывалось слышать не привычный гул мощного двигателя, а завывание ветра в изрешечённой обшивке да гул пламени сзади. Через разбитый триплекс в кабину забирался ветер, а с ним и пресловутый генерал Мороз. Уж здесь, на подступах к Сталинграду, где части Манштейна изнемогали в попытках пробиться к окружённой армии Паулюса, зима стояла такая, что даже в танках разлагался синтетический бензин.
Высота падала стремительно. Едва-едва успевала за ней бешено крутящаяся стрелка альтиметра — а земля всё не показывалась. Лишь мутно-белая круговерть некстати разыгравшейся метели. Впрочем, русским ястребкам времени как раз хватило, чтоб вывалиться из брюха низкой зимней тучи и почти в упор расстрелять натужно гудящий бомбардировщик. Ещё бы пару минут, и не нашли бы… мимо раскорякой даже не летящего, а падающего юнкерса с гулом промелькнула тень. Полста семь — то командир эскадрильи даже в такой ситуации не хотел оставлять своего пилота.
И в этот момент снизу словно вынырнули чёрные макушки деревьев, с которых злой ветер беспощадно сдул остатки снега, и даже какое-то поле. Какими усилиями Курт сумел довернуть неуклюжий утюг, в который превратился и так неповоротливый бомбардировщик, не помнил и он сам. Если уж прыгать с парашютом, то на поле. Ну их ко всем чертям, лес или вон те домишки… фонарь кабины раскрылся со зловещим щелчком. И последнее, что лейтенант помнил о своём самолёте — как тот напоследок мстительно ударил по правой ноге оставляющего его, перевалившегося через борт пилота…
Едва лямки рванули, впиваясь в тело даже сквозь лётный комбинезон, и над головой с хлопком развернулся купол парашюта, ветер практически стих.
— Так оно и должно быть, герр Фогель, — лётчик осторожно цедил слова через разбитую губу и пытался рассмотреть, что же там такого с ногой? Болело просто нестерпимо — но вроде бы, конечность виднелась на месте.
Родной юнкерс догорал на краю поля чадно, дымно — языки пламени едва виднелись из-под стелющегося над снеговой равниной чёрного хвоста. Но не на это смотрел сквозь метель ковыляющий на одной ноге Курт Фогель. Из гудящего своими и чужими двигателями неба вывалился тёмный на его фоне знакомый силуэт и после совсем уж отчаянного маневра пошёл на посадку возле горящей машины. Командир настоящий ас… отчего же так вдруг потеплело в груди?
— Правее, правее! — Курт изо всех сил замахал рукой в сторону — как раз на пути грузно садящегося юнкерса оказывалась едва заметная, занесённая снегом ложбина.
Видимо, в тот день покровители воздухоплавателей оказались благосклонны к Курту и его отчаянному командиру — тот таки заметил потуги своего пилота и в последний момент чуть довернул в сторону. Вздымая высоченные, столь эффектные клубы снежной пыли, тотчас разбиваемые тугой струёй из-под винта, самолёт постепенно замедлялся и подпрыгивал, катился к одинокой прихрамывающей фигурке…
