Скрипнула дверь, пропуская мрачного отца со стаканом в руке, и снова плотно затворилась за ним.
Фёдор Бельский молча вручил дочери питьё и отошёл к окну.
– Попейте, Елизавета Фёдоровна.
– Не хочу.
– Попейте. Вам станет легче.
Лиза издала неопределённый звук. Нечто между нервным смешком и икотой. Но всё-таки подчинилась. Осушила стакан полностью, после чего поставила его на деревянный подлокотник дивана. Руки дрожали так, что она едва не разбила его.
– Подруги знали вашу тайну?
Девушка молчала.
– Догадывались о ней?
Она неопределённо пожала плечами и прошептала, как очень уставший, опустошённый человек:
– Я не знаю. Я более ничего не знаю. И ни в чём не уверена. Особенно после того, как вы объявили меня сумасшедшей.
Возможно, подруги и знали. Но хранили её секрет. И поэтому тщательно берегли свои тайны от неё. За последнее Лиза не смела их более винить. Если Эскис прав и она действительно многого о себе не знает, то её тайны куда страшнее, чем любовная интрижка, потеря невинности или участие в политической игре.
– Как же к вам в руки попал мой дневник? – севшим голосом спросила она. – Вы так и не сказали, откуда он у вас.
Алексей со вздохом повертел в руках потёртую книжицу.
– Покойная Татьяна Александровна тоже имела привычку вести записи. Весьма короткие и сентиментальные, но достаточные, чтобы прояснить некоторые детали. – Эскис пересел обратно в кресло, будто внезапно с упоминанием погибшей невесты захотел увеличить расстояние между ними. – Во время поездки к Юсуповым прошлым летом подруги прочли ваш дневник, в котором встречались записи на французском чужим почерком с подписью Жаклин. Всё случилось в тот вечер, когда Ольга Николаевна взяла у тётки шампанское и ананас. Они подняли вас на смех. Особенно зло это делала Наталья Францевна, которая понимала, что вы, Елизавета Фёдоровна, оказались намного интереснее Николаю, чем она сама. А вы, в свою очередь, слишком привыкли ставить себя в рамки вашего воспитания, чтобы сделать с этим хоть что-то.
Отец резко развернулся к ним. На коже от волнения и гнева выступили отчётливые красные пятна. При виде его перекошенного негодованием лица Лиза вся съёжилась. Даже плечи опустила. Сжала в пальцах влажный платочек, который дал ей Эскис.
– Ты ничего мне не рассказывала об этом, когда возвратилась из поездки, – обвинительным тоном проговорил отец.
Но вместо девушки ответил Алексей. Всё так же невозмутимо и даже будто бы безразлично. Но Лиза уже отчётливо понимала, что это не так. Самообладание – сильная сторона Алексея Константиновича. Внутри он переживал не меньше, чем её отец. Иначе бы не пришёл сам, а отправил к ним полицию.
– На месте вашей дочери я бы тоже не стал вам ничего рассказывать, – Эскис откинулся на спинку кресла столь вальяжно, словно бы ни горячность Фёдора Бельского, ни его высокий пост нисколько его не пугали. – Добрейшая Елизавета Фёдоровна сорвалась из страха, что её репутацию разрушат собственные подруги, а отец выйдет из себя. Её вторая личность, Жаклин, попыталась спасти ситуацию. Она искала дневник с их совместными записями. Рылась в вещах подруг, но так и не нашла ничего, а потому убила девушек, чтобы устранить тех, кто мог её выдать.
– Молчать! – взревел отец так неожиданно, что Лиза резко отпрянула назад, вжавшись спиной в мягкую обивку дивана. – Какое право вы имеете высказывать подобные возмутительные обвинения в адрес моей дочери?! – Фёдор Бельский сделал шаг вперёд и резким движением указал на дверь: – Убирайтесь! Немедленно! – Его глаза налились кровью и опасно блестели в исступлении. – Убирайтесь! – закричал он ещё громче, брызжа слюной. – Иначе я выкину вас сам, переломав руки и ноги!
– Сядьте, Фёдор Павлович, – холодно отчеканил Алексей, не сводя с него взгляда. – Ваши угрозы меня нисколько не трогают. Поверьте, я и не такое слышал.
– Да я…
– Действительный тайный советник в должности прокурора по уголовным делам, которого одинаково боятся в Петербурге и Москве, – договорил за него Эскис. – Мне это известно. Но я здесь не из страха перед вами. А исключительно ради Елизаветы Фёдоровны. В противном случае её бы уже арестовали.
Девушка с ужасом воззрилась на отца, когда тот стиснул кулаки так, что побелели костяшки пальцев, и сделал несколько шагов в сторону незваного гостя.
Но в последний момент что-то заставило его передумать. Однако в кресло он так и не сел, а возвратился к своему посту у окна. Вероятно, опасался, что их драма станет слышна всему двору.
Но неужели Эскис не солгал и приехал ради неё? Из одной лишь жалости? Или повинуясь иным соображениям? А быть может, он просто захотел посмотреть в глаза той, кто убила его невесту.
– Алексей Константинович, – услышала она свой слабый, севший голос, – как именно я отравила Оленьку и Танюшу?
Вопрос показался ей ненастоящим.
