«Говоришь – из Иерусалима? – мысленно вернулся Филипп к разговору с Марком. – Может, и жил рядом… Так, где тут у нас юг?» Он оглянулся, ориентируясь по солнцу.
Совсем недавно Филиппу довелось побывать в Иерусалиме, городе, где он родился, провёл первые семь лет жизни, где не бывал с той поры уже два десятилетия.
Командировка оказалась срочная и не из приятных. Но взамен Филипп получил возможность осуществить то, о чём мечтал особенно часто в последнее время – хотя бы на короткий срок вернуться на родину.
Он долго бродил по Иерусалиму. Всё сделал так, как задумал ещё перед поездкой: не спеша прогуливался в тени массивных древних стен, с тревожной радостью ощущая под ногами вечную мощь каменных плит мостовых Нижнего города. Заглядывал на некогда шумные, теперь же притихшие и потускневшие рынки. Он побывал едва ли не во всех столь памятных ему закоулках. Но чувство внутренней целостности, слияния с городом, со всем окружающим миром, чувство, щемящая память о котором жила в нём все эти годы, не вернулось к нему.
В детстве он с интересом глазел на приезжих туристов. Теперь их галдящие толпы раздражали его. Казалось, что это обвешанное фотоаппаратами, жующее сладкую резину стадо вторглось на его неприкосновенную территорию. И не хотелось думать о том, что ныне сам он здесь нежеланный, едва терпимый гость.
«Так после многолетнего перерыва иной раз встречаются старые приятели. И натянуто пытаются вспомнить былые дни – ведь только прошлое и осталось у них общим», – заключил Филипп воспоминания и закурил.
На фоне невысоких, поросших лесом ближних гор надменно тянулись вверх щербатыми башнями развалины старинного замка. А дальше там, очень далеко, уже вошёл, да, скорее всего, уже вошёл в песчаные берега Иордан. И вновь, который год подряд, отступив и смирившись, растеряв силу, принесённую зимними дождями, равнодушно несёт вниз по долине коричневатые воды, словно наперёд знает, что, впустив в солёную свою утробу, Мёртвое море спокойно их переварит и преснее при этом нисколько не сделается.
В дверях показался начальник участка, остановился на пороге.
– Слышь, Башир! – Филипп щелчком послал окурок в сторону вычурной мраморной урны.
– Чего?
– Воздух у вас тут – одна прелесть.
Саймон Розенберг возвращался домой после второй отсидки. Поезд набрал скорость. Яблоневые и апельсиновые сады, что, чуть отстраняясь, тянулись вдоль дороги, сливались за исчерченным мутными дождевыми брызгами окном в сплошную, обесцвеченную предзимьем ленту. Ехать ему было скучно. Подчеркнуто благопристойные соседи то и дело бросали на него подозрительные взгляды. Когда скучать вконец опротивело, Саймон решил подыскать себе более подходящую компанию. Вышел в проход и медленно двинулся по вагону, разглядывая пассажиров. И обратил внимание на расположившихся ближе к выходу, что-то увлечённо обсуждавших молодых людей. И на нём остановился тяжёлый взгляд одного из них, сидевшего к нему лицом, хмурого малого с повязкой на чёрных кудрях.
Отвернуться и пройти мимо – такое для Саймона было ниже достоинства. Он с деланной невозмутимостью опустился на покрытое рельефными надписями сиденье рядом с бритым наголо крепышом.
– Не помешаю?
– От тебя и зависит, – усмехнулся третий, развалившийся у окна, худощавый, с едва отросшей бородой. – Как отбывалось-то, Розен… берг, что ли?
– Ого! – опешил Саймон, – «берг» – точно. Как это ты догадался?
Спутники худощавого тоже удивленно переглянулись.
– Да был я в Хайфе, когда тебе впаяли срок после забастовки докеров, – пояснил худощавый. – На суде тоже присутствовал. Года три назад, да?
– Два с половиной.
– Вот! Я тебя сразу приметил, когда в поезд садился. Домой что ли?
– Ну! В Хайфу.
– И что делать теперь собираешься?
Саймон отвёл глаза, подумал: «И чего навязался»? Спросил с насмешкой:
– А ты предложить чего хотел?
Худощавый пристально посмотрел на него из-под припухших век.
– Сходить сейчас, – напомнил бритый.
– Вот видишь – сходить нам, – кивнул на окно худощавый. – Как тебя по имени-то?
– Саймон.
– А меня – Фотий. А это, – он хлопнул по плечу черноволосого – Урия. А вот этот, гладко выбритый по всей поверхности, – Иаков. Будь здоров, Саймон Розенберг, может, ещё увидимся. Тем более ты у нас из Хайфы.
И, поднявшись, все трое направились к выходу.
«Ребята ещё те, – подумал Саймон, глядя им вслед. – Да! Те ещё ребята».
Первый срок он получил, едва закончив школу: попались с приятелем, когда разбирали на запчасти угнанный у казино дорогой автомобиль. Потом два года на свободе, тухлой этой свободе, – и снова…
